— А чего соображать… — вздохнула старуха. — В мешке-то у тебя не туго.

— Ишь ты, глазастая, — добродушно удивился Петров, доставая из узла бутылку с молоком. — Тебе бы в разведку, бабуся, в самый раз.

— Там тебе мясо в плошке, — подсказала старуха, не обращая внимания на шутки солдата. — Ты с мяса начни. А молочком запьешь.

— Мясо… Ну ты, я смотрю, мой вкус будто насквозь увидела, — не унимался Петров в своем веселье. — Я до мяса большой охотник.

Он пристроил на колени глиняную плошку, в которой мелкими ломтиками лежало жареное мясо, и стал есть. Старуха стояла рядом.

— Эх, бабушка, ты и не знаешь, как я люблю по ночам ужинать в поле! Самый аппетит тут.

— На фронте, что ль, привык по ночам едой заниматься?

— Зачем на фронте? — ответил серьезно Петров. — С конями я всю жизнь. Ночью пасутся они, а я приду посмотреть да так, бывало, до самого утра и проведу с ними. Баба моя уж привыкла. Ухожу — она мне всегда кошелку сует.

Закусив, Петров связал аккуратно посуду в узелок, потом чиркнул спичкой, прикрыв пламя ладонями. Огонек на миг осветил его подбородок, обметанный щетиной, крупные с твердым изломом губы.

— Спасибо, бабушка, — сказал он, пуская дым и пряча в рукав гимнастерки цигарку.

Тень старухи колыхнулась, но она ничего не ответила.

Несколько минут оба молчали.

— А ты все ждешь?

— Жду, бабушка.

— Стало быть, твои еще там?

— Где же им быть? Конечно там.

Старуха склонилась, подняла узелок с земли, переступила с ноги на ногу и снова замерла.

— Дорога-то совсем заглохла, — сказала она, помолчав. — Никого не слышно. А то все шли и шли. Может, никого и нет там…

— Как же нет? — посуровел Петров. — Я же тебе сказал: наши должны появиться. Я за тем и поставлен, чтоб им путь указать, куда дальше двигать. Маяк — у нас в армии говорят. Вот я и есть такой маяк.

— Маяк… — Старуха вздохнула. — Значит, будешь ждать?