Минут десять спустя они свернули в узкую темную аллею, Борис резко привлек Зойку к себе.

— Дурачок! — сказала она тихо.

Борис понял, о чем Зойка думает, но тему развивать не стал.

— Ну, ну! — погрозил он. — Словечки…

Уже поздним вечером, перед отъездом на аэродром, они сидели на лавочке, и Борису вдруг стало неловко за свои недавние мысли о Зойке, и новый порыв нежности подхватил его, но эти мысли все-таки не ушли, они копошились в нем, капризно будоража молодое самолюбие.

После той встречи прошел день. И вот письмо матери. Все сплелось в какой-то клубок, распутывать который Борису не хотелось. Белый кафель на стенах ванной сверкал чистотой, теплая вода приятно щекотала тело, кругом тихо, лишь монотонно журчала струя из крана, убаюкивала, успокаивала его своим домашним рокотаньем.

«А что, собственно, произошло?! — возмутился Борис. — Ну, встречаюсь — ну и что? Многие встречаются. О чем сыр-бор заводить?» Он прекрасно понимал, о чем сыр-бор, но произнести не только вслух, но даже про себя почему-то не мог. «Наверно, я преувеличиваю, — подумал он дальше. — Я всегда все преувеличиваю, усложняю. Такая уж у меня натура. Привык получать пятерки и вот боюсь, что сделаю что-то не так. Наверно, это от отца. Отец тоже преувеличивает, постоянно преувеличивает», — вдруг вспомнил он слова матери по поводу взаимоотношений отца со своим начальством, которое его недолюбливало и порой слишком прямолинейно. «Ты потихоньку, полегоньку. На тормозах!» — Борис улыбнулся, представив зоркие, с льдинкой, глаза матери и ее указательный палец, которым она водила туда-сюда перед носом отца и чеканила, вбивала в него свои любимые словечки. «Потихоньку, полегоньку! На тормозах!» — Борис снова улыбнулся и выключил кран.

Он брился, потом тщательно, волосок к волоску, причесывался и вышел из ванной с легким чувством освобождения. За завтраком съел яичницу, выпил три чашки душистого кофе и разговаривал с Зародовой подчеркнуто весело, шутил, смеялся, чем привел старуху в совершенный восторг.

Примерно через час, надев свою любимую оранжевую рубашку (она очень шла к его лицу), Борис отправился прогуляться по городу.

День был ясный и жаркий — лето стояло в том году удивительное. Борис свернул в переулок, такой же узкий и кривой, как и его улица, засаженный редкими, уже состарившимися деревьями. Гул машин сюда долетал глухо, переулок выглядел пустынным, и мальчишки бегали беспрепятственно по проезжей части, гоняя мяч.

Жмурясь от ласкового солнца, Борис пересек еще одну улицу и очутился на бульваре. Посмотрел направо и налево: около детских колясок сидели пенсионеры в соломенных шляпах, носились со скакалками девочки, женщины с книжками, с вязаньем в руках, грелись на солнце — все почти так же, как много лет назад, когда он приходил гулять сюда с матерью. Это постоянство жизни, неизменность ее течения, показались ему сейчас благодатными. Мир совершает свою работу: зеленеют деревья, бегает вокруг голосистая ребятня, голубеет небо, предвещая хороший ясный вечер, чирикают в зарослях листвы неутомимые воробьи, проносятся с ветровым шорохом автомобили, девушка и парень, приткнувшись на лавочке, рассматривают какую-то схему — будущие студенты, у них, возможно, завтра экзамен, — знакомая с детства картина действовала на Бориса умиротворяюще, и порыв неожиданного веселья охватил его, захотелось просто, без всякого самоедства, без всяких сложностей, тонкостей и предосторожностей, отдаться течению этой жизни.