По тому, как Василий засовывал руки в карманы и тотчас вынимал их обратно, по настороженным взглядам, которые он бросал вокруг себя, я чувствовал, что на душе у него неспокойно.

— Крепи! — отрывисто бросил Петрович и кивнул Лазареву, чтобы тот готовился.

Василий подошел к своему станку, взял из кучи литья втулку, которую надо было обточить, и уставился на часы в руке Игоря.

— Засекай!

Услышав команду Петровича, токарь вставил деталь в патрон, включил станок. Из-под резца брызнули синеватые стружки. Они то каскадами сыпались вниз, то вились ручейками, то, пыхнув дымочком, стремительно отлетали в сторону.

Движения Василия были почти неуловимы, но ведь обточку фланца втулки он проделывал сотни раз. Главное-то состояло не в этом!

Токарь остановил станок, быстрым поворотом ключа разжал патрон и крикнул:

— Держи, Петрович!

— Двенадцать минут! — засек Игорь.

Приняв в руки втулку, слесарь несколько секунд недоверчиво смотрел на нее, как бы решая, что же с ней делать, и вдруг протянул ее мне:

— А давай-ка ты, Алексей!

— Что вы, Петрович!

— Ничего, ничего, учись. С приспособлением легче пойдет, бери!

Слесарь почти бросил мне деталь. Подхватив втулку, я вставил ее фланцем в приспособление, набросил на нее накидную гайку и, схватив поданный Игорем ключ, с силой подтянул ее до отказа.

— Добре сидит, — проверил старик. — Пускай станок.

Не помню, как я нажал кнопку. Загудел мотор, резец двинулся с места, и по черному телу втулки пополз светловатый поясок. С каждым мгновением он становился все шире, и вдруг деталь как бы исчезла, растворилась в воздухе. Ее присутствие выдавала только сияющая дорожка света, вытянувшаяся вдоль оси. По спине у меня пробежал холодок.

— Выключай станок. Так. А теперь замерь, — командовал Петрович. — Смени резец. Растачивай изнутри. Да чего ты? Не теряй времени.

— Семнадцать минут! — объявил Игорь, когда я снял со станка готовую деталь.

Блестящая, принявшая ровные очертания, она казалась совсем не похожей на своих сестер в общей куче литья.

— Ну что, пот прошиб? — весело посмотрел на меня Петрович. — А руки-то, руки-то дрожат… Матушки!