— Ну вот и хорошо.

Через несколько минут они были на квартире. Шепетов помог Мигалову раздеться, осторожно стягивая рукав с больной руки. Повесил полушубок на гвоздь и вышел попросить домашнюю работницу приготовить ужин и чай. Мигалов, оставшись один, огляделся в комнате. Она была действительно теплая и уютная. На столе — чистая скатерть, на двух койках — синие одинаковые шерстяные одеяла аккуратно расстелены и подвернуты, чтобы выглядывала кайма пододеяльника, подушки вспухлены и положены углом. У стола и у коек лежали коврики из шкурок. В углу виднелся из-за щитка койки веник с рукояткой, обвязанной чистой бумагой.

«Сам, разбойник, наводит чистоту и порядок», — подумал он, вспоминая бодайбинскую квартиру Шепетова, такую же аккуратную и чистую. И вдруг внимательно пригляделся к листку бумаги, приколотому кнопкой на стене. Он уже видел этот трогательный листок в бодайбинской квартире и точно так же на стене над койкой. Листок пожелтел, но детские каракули остались неизменными: «Дорогому папе от сына Владимира Шепетова подарок». И рисунок парохода тот же. Широченная труба, из трубы валит дым, похожий на жесткие иглы дикобраза…

«Что у него с семьей?» — Мигалов вдруг резко отвернулся от стены и сделал вид, что стоял у стола. — Шепетов внес на тарелке мясо и картофель.

— Чай будет немного погодя.

Мигалов прошелся по комнате и невольно скосил глаза на листок с детским рисунком.

— Послушай, ты мне не рассказал: был ты дома в Ростове в прошлом году или нет?

— А с какой стороны тебя это вдруг заинтересовало, скажи сначала?

— Да так просто… — Мигалову стало неловко.

— Ну, знаешь, раз начал — договаривай. Я понимаю, что именно тебя интересует. Я тебе так отвечу. Я не спрашиваю — жалко тебе отрезанных пальцев или не жалко. Надо было — отрезал. Ведь если бы не отрезал, антонов огонь мог начаться. Ну и все. Остальное неинтересно.

Некоторая неловкость, возникшая благодаря неосторожному вопросу, скоро исчезла. Они делились воспоминаниями о Бодайбо, перескакивали из витимской тайги в алданскую, спешили спросить о том и другом, вдруг вспомнившемся товарище, и так незаметно закончили ужин и чай. Убрав со стола, Шепетов приготовил постель и уложил Мигалова. Прикрутил фитиль в лампе и улегся сам. Некоторое время в комнате было тихо, казалось, оба заснули, но не прошло и десяти минут, как Шепетов не выдержал и, осторожно повернувшись к стене, чиркнул спичкой и закурил. Сейчас же раздался голос Мигалова:

— Ну, дай и мне папиросу, раз ты не спишь.

— Ты тоже, значит, не спишь. Почему? Рука не дает?