— Нет, рука ничего, терпимо вполне. Не спится.

— А ты все-таки спал бы. Я делаю так: считаю в уме до пяти, потом сначала с единицы опять до пяти и скоро засыпаю. Мысли все исчезают потому, что приходится следить за счетом.

— А сейчас почему не применил своего способа?

— Не действует, черт его возьми, — рассмеялся Шепетов, сел на койке, поджал ноги и прикрыл колени одеялом. — Ты мне вот что скажи: скоро можно наладить выпуск газеты?

И они заговорили снова, опять так же отрывочно: о типографии, о необходимых мерах для поднятия работы в союзе, о поселковом совете, о нацменьшинствах. Мигалову было интересно все, как человеку, явившемуся в новую обстановку. Шепетова интересовали взгляды Мигалова на многие затронутые темы, взгляды свежего человека.

— Скажи, как с программой у Алданзолото?

— Не зря спросил. Что же, программа выполняется, — улыбнулся Шепетов и оживился еще больше. — Но весь вопрос — как? Случайно выполняется. Пришли старатели в достаточном количестве — хорошо, а не пришли бы — плохо. Или ушли бы на какую-нибудь новую Терканду. Одним словом, программа не стоит твердо на ногах, покачивается все время. Я уже понемножку вникаю в эти дела. Надо, по-моему, прекратить самотек старателей на Алдан. С разбором надо пускать. Горняк, из Бодайбо? — проходи, милости просим. Старатель, с Амура? — пожалуйста. Кузнец, слесарь, плотник, столяр, маляр, портной, даже парикмахер, — проходи, пожалуйста, нужен. А кто лезет просто так, за золотом, — поворачивай назад оглобли. И твердая вербовочная практика должна тут, конечно, стать на помощь. Определенная, точная организация кадров в зависимости от обстоятельств. И тогда, голубчики, будьте любезны увеличить вашу программу разика в полтора. А то у них все хорошо. Даже премии получают за перевыполнение. Здесь легко их получить, но так же легко получить и по шапке. Случайность. Стихия. Самотек!

— А что за история случилась на Белоснежном ключе?

— Неужели известно в крае?

— Да нет. Я слышал в дороге от старателей. А потом произошла непредвиденная встреча с самим смотрителем Пласкеевым. Третьего дня.

— А ну, давай, рассказывай. Ты ведь работал с ним на бодайбинских, кажется.

Мигалов кивнул головой. Оба опять закурили.

— Мы на перевал через сопку поднимаемся, а с перевала кто-то спускается. Свернули с дороги в снег, по хомут лошади, и стоят. Знаешь ведь, каково встретиться с обозом. Если бы в оба конца на север и на юг шли обозы — были бы настоящие драки: кому свертывать, неизвестно. Да и так, впрочем, дерутся, бывает. Я на передней ехал. Поравнялся. Гляжу — знакомый человек, а по бокам — военные. По его физиономии сразу догадался, в чем дело. Представляешь, сидит прямо, по-смотрительски; как будто не узнал. Я слез. Близко не подпускают. Хотелось поближе посмотреть на него, — я ведь его хорошо знаю, — что-нибудь изменилось в его физиономии или такая же осталась, какая была, — поджатая, сухая, запертая на внутренний замок? Хотя по физиономии, по глазам видно, что остался таким же. Я спрашиваю: «Федор Иванович, неужели не узнаете меня?» Он, знаешь, что сказал? Точно помню, даже не переставлю слова. «Мы с тобой, Мигалов, наверное, если сто лет проживем, друг друга узнаем». Я говорю: «Почему же?» «Потому, что останемся такими же». «Постареем, говорю, поседеем», «А не изменимся», — изволил сказать он и отвернулся. Надоело ему разговаривать со мной по-пустому. Деловой человек, служака. Должен тебе сказать — твердый тип. Настоящий стопроцентный вредитель. Ехал я потом и думал: что ему нужно, чего он добивается, на кой черт ему нужны прежние владельцы или концессионеры? А вот поди ты, тверд на своем, убежден в чем-то. Какие воспитывались надежные кадры… Оглянулся, все стоят сани черной точечкой в снегу, а наш транспорт идет мимо, и нет ему конца. Ну, хоть такая встреча убедила бы его. Черта с два! Сидит прямо, поджал губы, нащетинился, как волк.