Больше десяти человек ушло с курса в первом же семестре. Жанна осталась.

Однако…

В силу совершенно необъяснимых причин больше всего в жизни она боялась летать на самолетах и… принимать лекарства. Исключение составляли лишь легкие успокаивающие средства типа валокордина. Вот почему, переворачиваясь с боку на бок, тщетно силясь уснуть, Жанна, однако, не обратилась к аптечке.

Она лежала, ощущая необходимость думать о чем-то приятном, вспоминать хорошее. Но в голову ничего не шло, за исключением воспоминаний о поездке в ресторан с полковником Матвеевым. Почему? Разве она не бывала в ресторанах и раньше? Бывала. Ну а Матвеев? Кто он ей? Что он ей? Почему она думает о нем и ни о ком другом? Это что? Любовь? Физиологический бзик? Случайное стечение обстоятельств?

Как это у Блока?

5

— Настроение бодрое, Петр Петрович? — Генерал Белый говорил тихо, со спокойной ленцой в голосе. Матвеев догадался, что генерал звонит из дому. Сидит, наверное, в халате, в тапочках, помешивает в стакане чай, а жена и ее многочисленные родственники, постоянно наезжающие из захолустных городков, ходят на цыпочках, переговариваются шепотом.

— Настроение бодрое, товарищ генерал.

Матвеев, конечно, мог назвать Белого по имени и отчеству — Германом Борисовичем. Знакомы они с самой войны. Но, может быть, давнее знакомство, исключительное знание генеральского характера подсказало именно такую форму обращения.

Литвиненко сказал о Белом в сорок пятом… Тогда они были молоды. И перед ними лежала жизнь, как лист бумаги, на котором были написаны лишь верхние огненные строчки. Литвиненко сказал тогда…

— Белый создан для армии. Она никогда не состояла и не будет состоять из одних гениев. Белый — крепкий середняк. А середина — основа любого дела.

— А мы? — спросил Матвеев.

— Думаю, божья искра у нас есть. — Литвиненко запыленным взглядом посмотрел на черный шпиль костела, вонзавшийся в голубое августовское небо. Потом тряхнул головой, добавил с усмешкой: — Но ведь и пожарники не дремлют.

Белый кашлянул. В трубке хорошо слышалось позвякивание чайной ложки. После небольшой паузы генерал спросил:

— А здоровье?

В кабинете Матвеева буйствовал табачный дым. Дышалось трудно. Затылок давило свинцом.

— Здоровье? Не хуже и не лучше, чем обычно.

— Ты у нас камень. Ни ветер тебя не берет, ни дождь, ни солнце. — Это следовало принимать как юмор.

— Стараюсь, — ответил Матвеев и вздохнул.