В Техасе было очень жарко. На переездах мы по нескольку раз в день останавливались, тренируя птицу. Вблизи Ларедо, где начиналась пустыня, он научился по команде слетать с крыши фургона на кулак мне или Тее. И эта нависшая над тобой с распростертыми крыльями тень, исходящее от нее ощущение силы вкупе с неприятным запахом, эти траурные перья и загнутый клюв заставляли сжиматься сердце. Часто без всякого предварительного, как это бывает у других животных, движения он пускал мощную тугую струю экскрементов, после чего опять усаживался на верх фургона. Тея восторгалась птицей и ее успехами, я же восторгался Теей по многим причинам, среди которых был и ее талант дрессировщицы.

Используемых для охоты птиц приучают к колпачкам. Тея запаслась и им, стеганым чехольчиком на тесемках, которые можно было затягивать или же отпускать перед тем, как птица взмывает вверх в поисках добычи. Но сперва предстояло полностью завершить дрессуру, и, занимаясь этим, я однажды провел сорок часов без сна, держа птицу на плече. Орел бодрствовал, и Тея заставила бодрствовать и меня. Происходило это в Нуэво-Ларедо, сразу после пересечения границы. Мы остановились в засиженной мухами гостинице, в грязном номере с кактусом перед самым окном, лезшим чуть ли не в глаза. Вначале я шагал по комнате, затем сидел в темноте, опершись рукой на стол, изнемогая под тяжестью птицы. Спустя несколько часов у меня онемели бок и плечо и кости словно сковало. Меня одолевали мухи, поскольку отмахиваться я мог только одной рукой, да и то боясь вспугнуть орла. Тея попросила парнишку-коридорного принести нам кофе и взяла у него поднос, стоя в дверях. Я видел, как парнишка таращил на нас глаза, видимо, зная о птице, а может, различив ее силуэт на моей истерзанной руке, испуганный взглядом его недреманных очей.

Возле гостиницы, когда мы, подъехав, открыли заднюю дверцу фургона, собралась масса народу. Уже через несколько минут нас обступило человек пятьдесят – взрослых и детей. Орел, вылетев, сел на мою руку, чтобы получить свой кусок мяса, и дети закричали:

– Ау! Mira, mira – el aguila, el aguila![184]

Думаю, зрелище мы представляли экзотическое – я в непромокаемых штанах, рослый и казавшийся еще выше из-за высокой шляпы, а за мной – гордая красотка Тея. А уж орел-то почитался в Мексике еще со времен древней религии ацтеков и кровопролитных сражений рыцарей-меченосцев, о которых свидетельствовал Диас дель Кастильо. Так что дети вопили «El aguila, el aguila!», а моему непривычному к испанскому языку уху слышалось в их криках имя римского императора Калигулы, и я решил, что орлу оно подходит как нельзя лучше.