Однажды я обзавелся приятелем – это был русский, изгнанный из казачьего хора за драку. Он все еще носил свою форменную саржевую гимнастерку с белыми шнурами и газырями, был горд, нервен и грыз ногти. Совершенно лысая голова кидала мягкий, как солнечные блики, отсвет на его всегда чисто выбритое, красивое, исполненное важности лицо, прямой нос, недобрые, слегка поджатые губы и замечательные черные брови. Будь я проклят, если он не смахивал на поэта д’Аннунцио, чей портрет как-то попался мне на глаза.

Нищий, часто пьяный, он, несомненно, должен был разделить участь Джепсона. Денег у меня почти не осталось, но время от времени я все же мог позволить себе бутылочку текилы, почему он ко мне и прилепился.

Я относился к нему примерно так же, как к дочке Игги, которую жалел за испытания, выпавшие ей в столь ранние годы. Вначале я досадовал на него и стыдился нашей дружбы, затем проникся более теплым чувством. И поскольку мне хотелось поделиться с кем-нибудь и рассказать про Тею, он стал моим исповедником. Я выложил ему всю историю и понял, что он мне сочувствует. Доказательством этому служили морщины заинтересованности и участия и грусть, омрачившая его чело.

– Теперь вы видите, насколько все это ужасно, – сказал я. – Вот я и переживаю. Страдания мои невыносимы. Иной раз мне кажется, что я не выдержу – умру.

– Погодите-ка, – возразил он, – но вы же пока еще ничего такого не видели.

Я чуть не набросился на него с кулаками и вскричал:

– Самовлюбленный вы осел, вот вы кто! – Мне хотелось кинуться на него и растерзать, и я был достаточно пьян, чтобы это осуществить. – Что вы себе позволяете! Недоносок, казацкое отребье! Я вам о своих чувствах говорю, а вы…

Но теперь уже ему хотелось поговорить о своих чувствах. И обвинять его, считая это подлостью, я не могу. Честно говоря, это даже естественно. Ведь и у него за плечами была довольно пестрая и разнообразная жизнь. А теперь он оказался на мели и не видел впереди никакого просвета. От него пахло чем-то из прошлого – не то ваксой, которую уже давно не производят, не то тальком или затхлостью. Но все равно он был мне simpatico[195].

– Ладно, дружище, все ясно, – прервал его я. – Плохо вам пришлось, ничего не скажешь. Не видать вам больше, наверно, своего Харбина или откуда там еще вы сюда прибыли.

– Не из Харбина, из Парижа, – пояснил он.

– Хорошо, бедолага вы мой, пусть это будет Париж.

– У меня в Москве был дядька, – сказал он, – так он оделся раз бабой и в церковь заявился. От него все шарахались – еще бы: баба с бородой и вида самого зверского. Городовой остановил его и говорит: «Сдается мне, что ты не баба, а мужик!» А он ему в ответ: «Ну а мне сдается, что ты не мужик, а как есть баба!» И пошел себе своей дорогой. Никто его не трогал. Все боялись.