Организм-то современного человека, он, правда, уже не первобытный, конечно, нет, от первобытности, от сырого мяса, от звериной шкуры на голом теле он ушел, но он же еще и не модерновый, не цивилизованый, он все еще тот организм, который там, в коконе, там, в средневековье, созревал и формировался!

Что же и говорить о привычках и навыках этого организма – они почти что сплошь средневековые, именно там этот организм приобрел привычку есть картошку, курить табак, молиться богу, почитая Христа, стрелять из пушек, плавать по океанам, сочинять музыку по нотам, писать картины масляными красками, печатать книги в типографиях, рассматривать небеса через астрономические трубы.

Главное же, прикидывал Корнилов, главное в том, что средние века научили человека труду, превратили для него труд в сознательную и добровольно-принудильную обязанность, так что человек мог уже по собственному желанию трудиться день и ночь, а кто отлынивал, для того вступало в силу принуждение, и, изобретено было множество способов прививать сознательность и любовь к труду.

Человек возвел труд в господина, а себя признал его рабом, и тут-то развернулось по Земле строительство от края до края, дым коромыслом, и если специальностью рабовладельческого общества были Пирамиды, Акрополи, Колизеи, то средние века без счета стали возводить города, строить гавани и корабли, замки и крепости и пороховые склады.

Все это так, все это, разумеется, прекрасно, но достаточно ли этого прекрасного для новой эры, для цивилизации?

Бабочка порхает, удивляет мир, а больше того удивляется бесчисленным своим красотам, а привычки-то, а навыки-то те же самые, что и у личинки. Хотеть-то она научилась, а пища – та же, и прочие потребности тоже прежние, средневековые.

Потому, должно быть, так просто Верхняя и Нижняя средневековые Веревочные заимки завтра же примут устав промысловой артели – новейшую, социалистическую форму организации.

Потому, должно быть, и Корнилову, бывшему приват-доценту, философу, не составило особого труда вить веревки, погружаться в те движения, в то состояние организма, которое было свойственно человеку и тысячу лет назад.

Потому, должно быть, и приходила во время витья, веревок эта мысль, эта догадка: а не рановато ли вылупилась бабочка? А если бы она и еще три столетия посозревала в коконе, может быть, к чему-нибудь другому созрела бы? Не только к цивилизации как таковой? Другие бы могли ведь появиться варианты?

Неужели – нет? Неужели веревочники тысячи лет, таким вот манером вили веревки ради одного только варианта, каким явился век двадцатый?