И Нину Всеволодовну потерял. Страшно подумать, нельзя, нельзя об этом думать – это вне мышления.

Но даже и то, что укладывается в мышление, все равно не укладывается в сознание.

Ну, а с Никанором-то Евдокимовичем Сапожковым, к примеру, почему у него в последнее время холодность? Может быть, Никанору Евдокимовичу Корнилов и нужен был лишь того ради, чтобы высказать ему свою душевную боль по поводу Витюли? Он ее высказал и умолк. И все. Он к этой теме возвращаться больше не хочет, а другой в их знакомстве и общении не оказалось. Даже путешествия Никанора Евдокимовича по Алтаю и те не оказались темой... Может, Никанор Евдокимович просто-напросто эгоист? Не похоже...

С Прохиным Корнилов не то чтобы разошелся, они ведь, конечно, и не сходились никогда, но все равно размолвка произошла, и нынче-то Прохин ни за что не пригласил бы его на чашечку чая, ни в коем случае! И Груня не стала бы столь же старательно, поджимая свою заячью губу, наливать ему чашечку за чашечкой из пузатого, блестящего самовара...

А еще был момент, когда Корнилов так глупо, так самоуничижающе пролепетал:

«Бе-е-елый...»

А Прохин в ответ пожал плечами:

«Но ведь – офицер же?»

Вот и Ременных гораздо реже стал заезжать в КИСовский кабинетик Корнилова...

А Бондарин? – Бондарин-то уж, конечно, не простил Корнилову, что тот скрыл от него свое настоящее имя. При их-то отношениях и вот скрыл...

Вот и Главный... Живет, живет энергично, будто под благословением и напутствием самого Лазарева, но существование Корнилова он замечать перестал...

Итак: ты чьи-то глаза, чьи-то уши, чья-то в тебе логика, чьи-то чувства, но – чьи? Загадка! Самого-то себя ты не знаешь...

Проходишь сквозь окружающих тебя людей, сквозь толпу, проходишь год, другой, третий, десятый, но знакомых в толпе нет. Если даже кто-то и протянет тебе руку: «Здравствуйте, Корнилов! Здравствуйте, Петр...» – так ведь все равно поперхнется на отчестве.

Недавно Корнилов в газете Мартынова прочитал статью рабочего завода «Пролетарский труд» товарища Борчатникова, статья называлась «Немного о себе».

Правда, что немного... Молодой рабочий, потомственный – отец работал на том же заводе (завод назывался тогда заводом Рандрупа – по фамилии владельца-датчанина), в том же цехе и за тем же станком, а нынче сын стал слесарем даже более высокого разряда, чем отец, стал ударником соцтруда... Вот и все, вот и все, а рассказать человеку о себе есть что.

А Корнилову, прожившему несколько жизней, нечего. И некому. И неизвестно, к чему они были-то – все прожитые им жизни?