Еще раз оглянуться, посмотреть вокруг: это что же происходит-то? Посмотрев, потеряться окончательно.

И Корнилов оглядывался, читал газеты, слушал.

«Вместо венка на могилу Цюрупы – 1000 руб. на борьбу с беспризорностью».

Приговор по «Шахтинскому делу».

Список обанкротившихся московских нэпманов – полоса газеты «Известия» мелким шрифтом. Конец нэпу?

Перечень объектов, которые могут быть сданы в концессию. Расцвет нэпа?

«Мировая премьера фильма «Белый орел»».

Доклад товарища Сталина «О борьбе с уклонами и примиренчеством».

Хлебозаготовительный аппарат в Сибири бездействует...

Ромен Роллан: «...в Союзе Советов начато необходимейшее дело нашего века».

Горький: «Жизнь становится все более отвратительной обнаженным цинизмом своим. Человеку нечем дышать в атмосфере ненависти, злобы, мести. Атмосфера, все сгущаясь, грозит разразиться последней бурей, которая разрушит и сметет все культурные достижения человечества, против этой возможности работает только Советский Союз».

Прохин: «После совещания Госплана в Москве нам стало ясно, что формы работы и темпы надо менять. Госплан внес неразбериху, он расхолаживает некоторых работников. Мы в Сибири никому не позволим расхолаживаться».

Вегменский: «Что вы, товарищ Кунафин?! Товарищ Суриков?! Что вы?!»

Корнилов тотчас на свою паршивую память прицыкнул:

— Цыть, проклятая! Уймись!

Нет, не унималась...

И достигла тех времен, того детства, когда он был богом...

Когда он впервые прочел Сенеку, и, помнится, это звучало так: «...Natura duce utendum est hons ratio observat, hans consulit; idem est ergo beate vivere, et secundum Natural».[2]

Помнится, он тогда думал: «Почему бы и мне не жить согласно требованиям природы, это же прекрасно!

А если я буду жить именно так, почему бы мне не достигнуть божественности?»