Один Лешка Усыскин держался по-обычному, даже развязней, чем всегда: острословил, прыгал на тележку крана и катился, посылая воздушные поцелуи идущим позади бригадникам. Веки у него были красные, глаза мокро блестели, и Люба укоризненно покачала головой: «И когда успел выпить?» Ивашов, растерянно вертя в руке снятую кепку, в десятый раз спрашивал себя: не зря ли бригада взялась за перегон крана? Одолеет ли он подъем? Выдержат ли тормоза?

На одной из остановок, когда Тоня переносила звенья рельсов, Лешка достал пачку «Беломора», вытряхнул папироску и предложил ему:

— Подымим? — Он знал, что Ивашов не курит, смеялся глазами. — Отказ? Да чего ты, Василий, такой сурьезный? Идет как по маслу.

Лешка выпустил дым, подмигнул вверх, на кабину крана:

— Ничего деваха, а? Ухлестываю.

— Нужен ты ей, — вдруг сердито сказал бригадир. — У нее в Обливской жених.

— Ха! Я такой, что у любого отобью.

Лешка захохотал, победно сдвинул берет на затылок и отошел поправлять опущенное на стреле рельсовое звено. Ивашов не заметил, как стиснул кепку, сломал козырек.

Тень от стены постепенно исчезла, работали на солнцепеке. Сияли рельсы, сияли заводские окна, сиял ядовитый, оранжевый дым из сталеплавильного цеха. Девушки давно поснимали ватники, двое парней обнажились до пояса, загорали. Все чаще, по очереди, бегали пить воду. Лешка Усыскин исчез и пропадал минут двадцать: Когда вернулся, глаза еще больше блестели, движения стали развязнее, разухабистее.

— Выпил? — подозрительно спросил его Ивашов.

— Газировки.

— Бешеной? Откуда достал?

— Сто грамм, — сдался Лешка. — Благородное слово. Вчера гулял у дяди на дне рождения, там и заночевал. Утром дядя налил полстакана опохмелиться, башка трещала. А сейчас бегал в будку к Елизарычу, хватил кружечку пивка. Клянусь.

— Не знаю, что с тобой делать, Алексей. Ведь предупреждали: «не закладывать» на работе. Выгнать бы следовало, да вот беда — заменить некем.

— Зарок даю: больше ни капельки.

Работать Лешка стал с показным рвением.

Башенный кран медленно, упорно полз к шестнадцатому фундаменту стана. Перерыва решили не устраивать. Лязгали ключи о гайки, стучал молоток, шипел, бил желто-зеленым огнем бензорез, выравнивая металлические накладки. Наконец начался самый трудный подъем. В бригаде совершенно прекратились болтовня, смешки. Хоть все и знали — путь точно выверен, кран должен взять его — работали молча, напряженно. Иногда Тоня выглядывала из кабины управления, лицо у нее было спокойное, обычное. Она знала, что где-то впереди есть подъем, но сверху ей вся земля казалась ровной. Тоня размеренно уложила оба звена рельсов.