Это все знала только она одна.
И сейчас, когда он стоял напряженный, неподвижный и через силу, односложно отвечал на вопросы, ему никто не мог помочь, кроме матери.
— А какие мы мульти видели, расскажи маме… А у Ниночки на рождении были, маме ведь интересно… — старался Леонид Сергеевич.
Превозмогая растроганность и боль, Зоя сказала прежним, домашним голосом:
— Что это ты все поглядываешь на костыли? Они ненадолго. Скоро буду ходить, как всегда.
Леонид Сергеевич обрадованно закивал:
— Зоенька, тетя Катя спрашивала, не сделать ли тебе котлеток?
— Пусть она лучше Сережу кормит как следует. Он совсем зеленый стал. И принеси мне работу. В левом ящике стола — брошюра в желтом переплете.
— Неужели ты здесь хочешь работать?
— Милый, — сказала она, — сколько же можно отдыхать? Меня завтра на ноги поднимать будут.
— А там и домой, — вставила Тося.
— Леонид Сергеевич, голубчик, — вдруг точно проснулась Анна Николаевна. — Я уж вас побеспокою, сделайте милость, позвоните сыну моему. Может, он вас, как мужчину, послушает. Меня ведь тоже завтра поднимать будут, а костылей нет. Если женщина к телефону подойдет, вы с ней не говорите, прямо его добивайтесь. Будто с завода, по делу.
— И это единственный сын! — Фраза прозвучала так, будто Татьяна Викторовна воздела руки к небу.
— От отца пяти лет остался. Чего с него спрашивать? Мне бы только костыли…
— Дадут вам костыли, что уж вы так в панику ударились, — успокоила ее Тося. И закапризничала: — Виталик, подбей мне подушки, голову заломило. Да сам отсядь, неловко мне. Стул себе принеси.
Леонид Сергеевич посмотрел на Зою, готовый к любым действиям.
— Ступайте, поздно уже, — устало сказала она.
И, даже прощаясь, Сережа не смог поцеловать маму по-настоящему, хотя уже снова стал привыкать к ней и видел, что с ногами у нее все в порядке. Но вокруг было много чужих людей, и папа говорил чересчур весело, будто нарочно:
— Недолго, недолго нам уже мучиться. Потерпим.