Избранное

Избранное

ЗОЛОТОЙ КОНЬ НОРЫ АДАМЯН

ЗОЛОТОЙ КОНЬ НОРЫ АДАМЯН

Так уж сложилось исторически, что советская литература последних десятилетий все дальше и дальше уходила от просто человека к человеку-сталевару, шахтеру, хлеборобу или рабочему, к человеку-студенту, или музыканту, или геологу. И сама она замечала это, довольно долго оправдывала и даже гордилась, что главным своим героем, как завещал Горький, сделала труд.

Дальше — больше, пока из всего этого не произошел так называемый производственный роман. Произошел, укоренился, распустил во всю ширину искусственную зелень своих веток, мертвую яркость своих цветов. Но так же успешно стал набивать всем оскомину, и критическая мысль с талантом и страстью стала подвергать его осуждению и осмеянию. Но дело свое он сделал. Труд окончательно вытеснил из литературы человека.

Затухающая память моя, конечно, не может являться эталоном, но опереться я могу исключительно только на нее. Вот помню Ноздрева и Собакевича, Хлестакова и Бобчинского с Добчинским, а Башмачкина помню даже по имени-отчеству. Но пусть простят меня хорошие наши писатели, они в этом виноваты только отчасти, — не помню ни одного современного героя. Повторяю, виноваты они только лишь отчасти, полная вина лежит на литературе, которая вытеснила из себя человека, подчинила его профессии, его труду. Разумеется, можно сколько угодно найти исключений, но, как говорится, исключения только подтверждают правила.

В соответствии с профессией героев, то есть в конечном счете с тематикой, располагались по критическому табелю и сами писатели.

Одно время выдвигали на первый план деревенскую литературу с ее застрельщиками, вместе с этим почти всегда форсировали внимание к рабочему классу, даже премию специальную учредили. Временами же поднимали престиж писателей-патриотов, пишущих на военно-патриотическую тему.

Была даже попытка выдвинуть на первый план интеллигенцию.

Всем были понятны так называемые «деревенщики». Они первыми остро ощутили, что в обществе стал как бы усыхать ресурс духовности, и кинулись припадать к истокам, к родному порогу, где хранился еще этот ресурс. Понятно было и обращение к рабочему классу, ибо класс этот — демиург, главный диктатор нашего общества. Еще Ярослав Смеляков справедливо заметил в стихотворении об одной спившейся работнице:

Можно объяснить и другие шараханья нашей литературы. Но в любом случае одно в ней соблюдалось неукоснительно. Чем престижнее профессия героя, тем престижнее считался и сам автор, так затесана была критика. Разумеется, из этой закономерности исключались гении, ибо они всегда исключение из общих правил. Но даже из них никто не мог сказать или хотя бы повторить, что все мы, дескать, вышли из гоголевской шинели, то есть из Акакия Акакиевича. А ведь говорили когда-то и не стыдились.