— Нет, нет, — заволновалась Галина, — расскажите еще.

— Что ж рассказывать, все очень просто. Взвешивай свои поступки и слова. Пересиливай слабости. Живи не бездумно, как кошка, а мучительно, как человек.

— Это какое-то новое христианство…

— Ничего общего. Основа христианства — прощение. А тут наоборот. Не прощать. Ни себе, ни другому. Требовать. Взыскивать. Но прежде всего с себя.

Галя приподнялась на локтях:

— А если человек не поддается? Если он этого даже не понимает? Как с него требовать?

— С мужчиной, — уточнила Татьяна Викторовна, — главное — чувство. Если оно есть, можно сделать многое, почти все. А если нет… — Она небрежно махнула надушенным платком, как бы показывая свое отношение ко второму варианту, но тут же добавила: — Я не говорю, что это легко. Боже! Бывало, поднимаем прощальные бокалы и плачем, плачем оба… И в эту минуту так хочется все забыть, все простить. А нельзя!

— Нельзя, — печально повторила Галя.

Пришла Евдокия Степановна кончать уборку. Молча похватала судна, по два в каждую руку, накричала на Анну Николаевну:

— Где у тебя крышка? Куда дела?

— Куда ж я ее дену? У меня ее сроду не было.

— А я знаю, что была.

— Клеенка у меня была. Вот она, под матрасом.

— Ты б ее еще куда запихала.

— Что это вы такая грозная? — спросила Татьяна Викторовна.

— А ну вас всех! — хлопнула дверью няня Дуся, но, вернувшись с промытыми суднами, ответила: — Потому что не имею человеческой жизни! Вон завтра не в очередь велят на дежурство выходить. Надя дочку замуж отдает, а Степановна отдувайся. И на что мне это все сдалось? В учреждении за эти же деньги пыль смахнуть, подмести, и всего делов.

— Здесь вы людям помогаете.

— Все погосты не оплачешь. Двадцать лет я тут в назьме копаюсь, никто спасиба не сказал. И главное, у нее дочка, а у меня не дочка? Дня свободного не имею. Нет, уйду я. Вот сейчас Варваре скажу, она меня устроит. У нее писатели все знакомые. Мне и дочка давно советует.

— Сколько же вашей дочке?

— Молоденькая. Двадцати еще нет. — У Евдокии Степановны даже голос переменился. — Не родная она мне. Скрывай не скрывай, все равно люди узнают, передадут. Я от нее не таю. Мы ее из детского дома взяли. Тогда еще легко было. Сейчас за детьми в очередь. Говорят, по три года ждут. А тогда — на выбор.