Он еще должен был узнать правду:

— Тут подозревали насчет меня какую-то ерунду. И тебе, конечно, сказали.

Она внимательно следила за тем, чтобы правильно ставить ногу.

— Ничего этого не было. И не могло быть. Ну, ступай…

Зоя повернулась слишком резко, едва не вылетел костыль. Она заплакала от досады за свою неловкость. А Леонид стоял посреди коридора, не видя, что он загораживает проход каталке, на которой везут больного. Большой ребенок. Все чувства наружу. Так и не стал мужчиной, твердо шагающим по жизни.

Слезы застилали ей глаза. Зоя отвернулась и прижалась ближе к стене, пропуская санитара. Леонида просто столкнули с дороги. Он хотел снова подойти к жене, но Зоя крикнула сорвавшимся голосом:

— Ну, уйди же!

Тогда Леонид Сергеевич побежал по коридору, растерянный, нелепый с этими неподходящими ему кошелками.

Вход в палату загораживала каталка с новой больной. Санитар никак не мог открыть шпингалет и распахнуть вторую створку.

— Вы его снизу, снизу поддевайте, — учила женщина, сидящая на каталке, — это же простая вещь.

Она попыталась приподняться, но, почувствовав неустойчивость и, вероятно, боль, охнула и закрыла глаза.

Дверь наконец поддалась. Когда Зоя добралась до своей койки, женщина уже лежала. Обе ноги у нее были в белых гипсовых сапожках.

— Это что же за больница — потолок сводчатый, окна небольшие…

— Старинное здание, — отозвалась Галина, — вы раньше здесь никогда не были?

— Сроду в больнице не лежала. Строили мы их, но совсем другие. И потолок протекает. Что они, крышу перекрыть не могут?

Вот так всегда начинается с того, что видишь пятна на потолке.

Женщина вся была какая-то обветренная, запыленная. Трудно определить, сколько ей лет — тридцать пять, пятьдесят?

— Поесть дадут? — спросила она. — Я сегодня пообедать не успела.

Это всем показалось удивительным. В первый день в больнице никто обычно не ел.

Ужин еще не привозили, но еда нашлась и у Зои, и у Галины.