«Никакой совести», — услышала она за собой Шурино шипенье.
Иван Федорович закрыл дверь. Под его взглядом она старательно дошла до стола, сложила костыли и села.
— За другое место не ручаюсь, но в этом уж никогда теперь не сломается.
Он был доволен, как творец, создавший художественную ценность.
— Ну, раз так, вы смело можете меня выписать.
Иван Федорович склонил голову набок и посмотрел на нее с веселым любопытством, которое стерло усталость с его большого, открытого лица.
— Я знаю, у вас существует какое-то очень странное представление о том, что со мной произошло…
Он повернул голову на другую сторону.
— Странное и совершенно неправильное, — повторила Зоя. — Уж поверьте, Иван Федорович, не было того, что вы думаете!
— Ну и хорошо, если не было, — решительно сказал он.
— И не надо меня больше задерживать.
— Пожалуйста.
В этом коротком, суховатом «пожалуйста» Зое почудилась невысказанная, но справедливая обида. Она увидела себя со стороны — эгоистичное, неблагодарное существо. Каким бы ни был ее мир, но отсюда она уйдет, а ему никуда не деться от человеческого страдания, от жестокой ответственности, от тяжких больничных запахов, от этого бедного кабинета.
— Простите меня, Иван Федорович… Вы так много для меня сделали. Я этого никогда не забуду…
Слова были до отвращения стертые, почти ничего не выражающие, но они, видимо, доставили ему удовольствие.
— Забудете. Нас все стараются поскорее забыть. Это естественно.
— Очень уж здесь бездушно. — Зоя быстро поправилась: — Я не про вас, а вообще про обстановку. Никому до тебя дела нет.
— Как это? — он изумился. — Все делается только для больных. Все продумано. Может быть, кто-нибудь не выполняет назначений? Так вы скажите.
Зоя почувствовала себя беспомощной. Как ему объяснить несоответствие своей огромной беды и независимость от нее людей, которые призваны тебе помочь? Или безразличие к важным мелочам, способным облегчить жизнь больного? Или раздражение замотанных санитарок?
Зоя допускала, что люди, стоящие слишком близко к делу, могут не видеть его пороков.