– Ах, воровка тоскливая! Я вот тебя!

И долго еще в ушах Лиды раздавался этот тоскливый плач. И все казалось грустным-грустным, и особенно река Ловать и ивы на берегу, на всё смотрела она словно сквозь слезы, но вскоре это прошло. Как только она поравнялась с пунями и огородом, через который надо было идти, в душе опять восстановилась ясность, и Лида подумала совсем хозяйственно, как колхозница: «Хлеба-то какие! Давно не было такого лета».

В деревне было тихо. Еще тише было в их избе, тикали ходики, и со стены, с холста смотрел на нее Челдонов, вихрастый, такой, каким она его проводила.

Старуха-мать днем работала в огороде и брала с собой детей. Она старалась не спрашивать Лиду ни о чем – ни о Челдонове, ни о войне, а только смотрела из-под низких бровей:

– А жар-то в поле какой нонче. Листья на деревьях до времени завяли.

Днем было ясно на душе у Лиды, ночью она спала крепко усталым сном, без сновидений. Но однажды она проснулась от какой-то беспричинной тревоги. В избе было душно. И вдруг где-то высоко – не показалось ли ей – она услышала рокот летящего самолета. Рокот был тревожный, с перебоями, чужой.

– Летят, – прошептала Лида.

Тикали ходики. Было темно и одиноко в избе, в окно было видно ночное летнее небо, суровое, тревожное, а где-то рокотал мотор с перебоями, странно, незнакомо, все ближе, все ближе.

Лида в одной рубашке подбежала к окну, распахнула его и долго всматривалась в темное небо, долго вслушивалась, а сердце колотилось и было стыдно своего страха.

И оказалось, не она одна слышала в эту ночь рокот чужих самолетов.

Глава вторая

Глава вторая

В четыре часа утра Челдонов сошел с поезда на Витебском вокзале. В небе над городом висели аэростаты воздушного заграждения, у ворот дежурили домашние хозяйки, и в радиорупоры отсчитывал свой тревожный счет метроном.

Дверь ему открыла Садыкина. Она, должно быть, только что пришла с ночного дежурства и не успела снять с себя кожаную куртку мужа и противогаз. Он даже не сразу узнал ее.

Лег Челдонов не раздеваясь. Острое и одновременно тупое чувство, что произошло что-то огромное, трагическое, такое, что ум не может еще представить и понять, и что, следовательно, сам он и все должны себя вести не так, как раньше (а как, он сам еще не знал). Это чувство не покидало его, хотя многое противоречило этому чувству, и особенно там, в поезде, когда он сел в Старой Руссе и увидел пассажиров, таких, как всегда, – бегавших за кипятком, евших, пивших, смеявшихся с женщинами (это были все ленинградцы, возвращающиеся из отпусков на заводы), говоривших те же слова, что и до войны, контролеров, аккуратно проверявших билеты, тонкоголосых продавщиц, навязывавших всем эскимо. И когда он лег на среднюю полку в душном, несмотря на открытые окна, вагоне, такой далекой ему показалась ночь, когда они вышли с Лидой, плач птицы и Ловать, оплакивавшая вместе с птицей свои берега, возвращавшиеся бабы, проводившие мужей, Лида, которая стала такой маленькой, одинокой, когда пошла, мокрое ее лицо с волосами, упавшими на глаза, плачущие губы, – таким далеким это показалось за одну ночь в поезде.