– Из-под Старой Руссы, родной, – ответила с воза старуха.

Господи, и они могли быть здесь, его дети, Лида, теща. Он стоял и вглядывался в каждое лицо. Становилось темно. А он стоял и смотрел, вглядываясь до боли. Спрашивал без устали. Ему выкликали незнакомые названия деревень. Видно, они догадывались, что он ищет своих. Старухи с возов смотрели на него сочувственно. А возы, женщины, дети шли всю ночь.

Утром девушки побежали за молоком, схватив котелки, кружки. Эвакуированные колхозники подоили коров и не знали, куда девать молоко.

– Пей, родный. Бери. Пей, – уговаривала Челдонова старуха, похожая на его тещу, наливая ему в кружку молоко. – Чего ты не пьешь? Не любишь? Тогда кашу свари на костре. Есть ли хоть в чем сварить-то?

Глава третья

Глава третья

Надо было уходить, все бросить, уходить сегодня утром. Завтра, может, уже будет поздно. Все оставить здесь – чемоданы, пальто, платья, взять только один его этюд, узелок с бельем да за руку детей.

И было так дико, что Гаврилкин сидел с топором на срубе и строил. Он начал строить еще весной, приволок из леса бревна, весь июнь и июль стучал топором и не понимал, что уже близко война, немец, что низко летящие самолеты не свои, чужие, и могут сбросить бомбу, он сидел на бревне и блаженно улыбался, будто ничего не было на свете, кроме избы, которую он строил. Какими знаками объяснить глухонемому, что эта война не похожа ни на какие другие войны, как объяснить ему, что немец сожжет его избу, а его убьет.

Что было в его глухонемой, детской душе вот сейчас, сию минуту?

Лида посмотрела в окно. Пахло щепками, смолой. Не хотелось ни о чем думать.

Вышло все очень просто. Лида собрала в узелок белье, нарезала хлеб, намазала его маслом, взяла за руку детей. А мать-старуха возилась возле корыта, стирала. Обняла мыльными мокрыми руками, да спохватилась и стала вытирать о передник руки. Такой и запомнилась навсегда. Ее Лида решила оставить здесь с невесткой Анной. У Анны дети, Петр на войне, и нельзя Анну оставлять одну с маленькими детьми.

Мать выбежала на крыльцо и сморщилась, заплакала. Но запомнилась не плачущей, а вот такой оторопело стоящей, поникшей.

И вдруг все стало прошлым, всё: и плачущая со сморщенным лицом старуха-мать, и голенастая невестка Анна с узловатыми, синими, венозными ногами, и Гаврилкин на срубе. Вдруг все стало до того прошлым, далеким, словно с той минуты, как Лида вышла с ребятами и узелком, прошло столько же лет, как с того времени, когда Лида бегала по этим полям, длинная, лохматая деревенская девчонка, до того все стало прошлым, словно не два часа прошло, а двадцать лет.