– А! Вы? – сказал шофер довольно уныло.

– Здравствуйте. Давно из города?

– А ну вас! – сказал неожиданно шофер. – Садитесь, кому неохота идти пешком.

Девушки полезли в кузов. Как им еще хватило всем места. Челдонов сел в кабинку рядом с Жоржкой.

Машина понеслась.

Так быстро все начало убегать, замелькали деревья, стога с сеном, избы, так хорошо было ехать, нестись навстречу ветру, а не идти по дороге пешком разбитыми в кровь ногами, так хорошо было ехать и хоть минуту-другую ни о чем не думать, кроме быстрой езды.

Но нельзя, оказывается невозможно было не думать о том, о чем думали и плакали вчера ночью в лесу. Деревни, подожженные с воздуха еще вчера, сегодня догорали. Мычали коровы. И все, все было наполнено такой тоской, что и не сказать.

Показался немецкий самолет. Потом сразу пятнадцать.

Жоржка завернул в лес.

Пришлось выжидать, пока стемнеет. А скоро ли в августе начинает темнеть!

Ночью ехали медленно (фары зажигать нельзя было даже на секунду). Нелегкое дело ехать в такой темноте, да по чертовской дороге, где полно подвод – по дороге на Любань. Дороги на Оредеж и Лугу были забиты отступающими войсками.

Сидели в кабинке всю ночь рядом. Сидели и молчали. Только утром Жоржка сказал, и то два слова:

– Плешь, а не езда!

Возможно, что Челдонову хотелось спросить Жоржку о его сестре. Но разве он бы спросил?

Спросил он не Жоржку, а себя и о другом: куда ты едешь, Челдонов? Зачем? Что ты радуешься быстрой езде? Куда спешишь? Куда же ты едешь, Челдонов? Домой? Или, может быть, ты в самом деле старик? И твои годы позволяют тебе сидеть с женщинами в машине, когда дети по дорогам идут пешком. Или, может, ты в самом деле окопница? Едешь с женщинами, спасаешься, когда тебе следовало бы быть с мужчинами и мужчиной. Куда же ты спешишь, Челдонов?

Он повернул голову к Жоржке и сказал:

– Останови. Я сойду.

Жоржка остановил трехтонку.

– Куда вы? – крикнули девушки.

Но вместо ответа он махнул им рукой и быстро пошел.