Так вот как выглядят ее комната, ее вещи.

Во дворе в саду зашумел ветер, качая деревья, и дверь распахнулась. Все словно вдруг ожило в комнате. И нечаянно он посмотрел в зеркало и увидел вдруг свое страшное, черное, заросшее бородой лицо.

Из Лялиного зеркала глядело на него это чужое, лохматое, постороннее лицо. И, на мгновение увидя себя в зеркале, он понял, что нет у него времени и не нужно ему засиживаться в этой комнате, что нужно, пока не стемнело, скорее идти.

Глава восьмая

Глава восьмая

– Осподи, – прошептала старуха. Деревня ей словно снилась. Избы, дворы, пуни – все стояло на месте, но в доме не было ни человека, птица не гуляла у крыльца, не слышно было ни крика скотины, ни девичьего смеха, ни вздоха.

На заборе висело забытое одеяло, почерневшее от пыли. Старуха дотронулась до него сморщенной рукой. Она отворила калитку и поднялась на крыльцо. В сенях будто кто-то притаился, вор или еще кто, кто-то чужой и непонятный, как бывает только во сне.

Старуха вошла в дом, хотя боялась чего-то и хотя боялась, но шла и не могла остановиться.

Все было на месте, на столе – самовар, деревянная ложка в горшке из-под топленого молока, у окна – неполитый цветок, согнувшийся и пожелтевший.

Старуха посмотрела в окно. Дома стояли тихие, мутные, похожие на отражение в темной воде, какие-то зыбкие, и все качалось в глазах, словно она на них смотрела с качелей. И снова старухе стало казаться, что она cпит, что наяву этого не может быть и что это ей снилось уже давно, не то перед смертью мужа, не то перед пожаром.

Согнувшийся, умирающий цветок и земля, треснувшая в кадке, напомнили то, зачем она сюда пришла.

Анна, невестка, не хотела ее пускать домой в деревню.

– Сиди. Убьют, – сказала она сердито.

А соседка Родионовна, словно объясняя невесткины слова, всё кричала на ухо старухе, будто она была глухая.

– Убьют, Абрамовна. Поверь моему слову, убьют. Бомбой растрясут или снаряд в тебя бросят. Намеднись Павлова разорвало, бригадира. На огород за картошкой ходил вместе с мальчонком. Мальчонку-то бросило воздухом, а в него как ударит! Куда руку, куда ногу!

– Сидела бы, убьют, – повторила невестка.

Они уже вторую неделю жили в лесу в шалашах, и самолеты часто показывались над лесом с прерывистым рокотом и гулом, и Васька, внучек, всякий раз кричал:

– Прячься, бабка! Не наши! У наших шум мягкий.

Но бабка не пряталась. Заслонясь ладонью от солнца, она спокойно смотрела на небо, и ей не верилось, что смерть придет оттуда, со светлого, безоблачного июльского неба, она смотрела на небо, на рокочущие самолеты и думала. Кто знает, о чем может думать старуха. Войн много она пережила: японскую – воевал ее муж, германскую – воевал старший сын, гражданскую – сражался младший, Петька. Но все те войны были где-то далеко, и когда она слышала это слово, ей представлялось, с одной стороны, что-то яркое, красивое – пушки, казаки, скачущие на бодрых лошадях и размахивающие шашками (эту войну она видела на картинках), с другой стороны, война ей представлялась чем-то страшным, далеким, неизвестным, откуда может не вернуться младший сын Петька, племянник или сосед.