К Францу подсаживается на койку старик с багровым от пьянства носом. «Послушай, брат, открой ты наконец свои буркала, меня-то хоть послушай. Я ведь тоже филоню. Home, sweet home[724], сиречь дом мой, дом родной[725] – для меня он в земле сырой. Раз у меня нет своего крова, то пусть меня похоронят. Эти микроцефалы[726] хотят превратить меня в троглодита[727], в пещерного человека, и заставить меня жить в этой пещере. Ты же ведь знаешь, что такое троглодит, это – мы, вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов, вы жертвою пали в борьбе роковой, любви беззаветной к народу, вы отдали все, что могли, за него, за жизнь его, честь и свободу. Это мы, понимаешь? А деспот пирует в роскошном дворце, тревогу вином заливая, но грозные буквы давно на стене чертит уж рука роковая[728]. Я, брат, самоучка, я до всего, что знаю, сам, своим умом дошел, по тюрьмам да по крепостям, а теперь вот засадили меня сюда, народ берут под опеку, я, понимаешь, угрожаю общественной безопасности. Что ж, так оно и есть. Я – вольнодумец, могу тебе сказать, вот ты меня видишь, как я тут сижу, и я самый тихий человек в мире, но если меня раздразнить. Но падет произвол и воспрянет народ, великий, могучий, свободный, прощайте же, братья, вы честно прошли свой доблестный путь благородный[729].

Знаешь, коллега, открой-ка чуточку глаза, чтоб я заметил, что ты меня слушаешь, вот так, больше не надо, не бойся, я тебя не выдам… а что ты такое натворил? Убил кого-нибудь из этих тиранов? Смерть палачам и супостатам[730], ну-ка, давай споем. А то, знаешь, лежишь-лежишь, я всю ночь не могу заснуть, на дворе-то погода разыгралась, вумм, вумм, слышишь, того и гляди снесет весь наш барак. Так ему и надо. Ну вот, сегодня я всю ночь высчитывал, сколько Земля делает оборотов вокруг Солнца в одну секунду, считаю я, считаю, решил, что 28, и вдруг мне кажется, что рядом со мной спит моя старуха и я ее будто бужу, а она мне говорит: ты, старичок мой, не расстраивайся, но только все это был сон.

А посадили меня сюда за то, что я пью, а когда я пью, я бываю злой-презлой, но только на себя самого, и тогда меня так и подмывает разбить, разнести на кусочки все, что ни попадется мне под руку, поскольку я тогда над собою не волен. Вот раз, понимаешь, пришлось мне пойти в казначейство за пенсией. Вижу я, сидят в канцелярии этакие субчики, грызут вставочки и воображают себя важными господами. Я ка-ак распахну дверь да ка-ак гаркну! А они меня спрашивают: Что вам тут надо, кто вы вообще такой? Тут я ка-ак хвачу кулаком по столу! С вами, – кричу, – я даже не желаю разговаривать. С кем имею честь? Моя фамилия Шегель, прошу дать мне телефонную книгу, я желаю говорить с президентом республики. Ну а потом я устроил там настоящий погром – переколотил в канцелярии все, до чего успел добраться, не исключая двоих из этих субчиков».