Среди заключенных арестантского барака ползет язвительный шепоток после каждого такого посещения, когда врачи, бывало, намучаются с Францем, а он себе лежит и хоть бы что! Уж они ему и новые впрыскиванья, и то и се, чего доброго, его еще на голову поставят, выдумали теперь сделать ему переливание крови, да откуда ее взять, кровь-то, такого дурака тут, пожалуй, не найти, чтоб согласился дать кровь, уж оставили бы беднягу в покое, вольному воля, спасенному рай[732], раз человек так хочет, то уж он хочет. В конце концов, во всем бараке только и разговору что о том, какое впрыскиванье сделали нашему Францу сегодня, и арестанты злорадно посмеиваются вслед докторам, потому что с Францем им не справиться, руки коротки, это кремень-парень, самый что ни на есть крепкий, и он им всем покажет, он знает, чего хочет.

Господа врачи надевают в ординаторской белые халаты, это – главный врач, его ассистент, стажер и практикант, и все они в один голос говорят: ступорозное состояние[733]. Молодые врачи придерживаются особого мнения; они склонны считать состояние Франца Биберкопфа психогенным[734], то есть что его оцепенение вызвано душевными переживаниями и представляет собой болезненное состояние внутреннего торможения и связанности, которое можно было бы, пожалуй, при помощи анализа объяснить как возврат к древнейшим формам сознания[735], если бы – ах это «если бы», это досадное «если бы», как жаль, это «если бы» все дело портит, – если бы Франц Биберкопф наконец заговорил и вместе с ними принял участие в совещании, как ликвидировать этот конфликт. Молодые врачи имеют в виду проделать с Францем Биберкопфом нечто вроде Локарно[736]. Из этих молодых врачей, двух стажеров и одного практиканта, кто-нибудь каждый день после утреннего или вечернего обхода является к Францу в маленький, защищенный решетками изолятор и по мере возможности пытается завести с больным разговор. Для этого применяется, например, метод игнорирования: с Францем говорят, как будто он все слышит, да так оно и есть на самом деле, и как будто его можно таким образом соблазнить выйти из своей изоляции и прорвать блокаду.

Когда это не удается, один из стажеров добивается того, что из физиотерапевтического кабинета приносят электрический аппарат и принимаются лечить Франца Биберкопфа фарадизацией[737], подвергая действию тока верхнюю часть тела, главным образом – челюсти, шею и дно рта. Эту последнюю полость следует подвергнуть особенному возбуждению и раздражению.

Старшие врачи – люди покладистые, бывалые, охотно заглядывающие в арестантский барак, чтобы поразмять себе ноги, смотрят на все эти затеи сквозь пальцы. Главный врач сидит в ординаторской за столом, перед грудой бумаг, которые кладет ему слева на подпись старший санитар, – молодежь, молодая гвардия, ассистент и практикант, стоят у окна. Говорят о том о сем[738]. Список снотворных средств просмотрен, новый санитар представился начальству и уже вышел вместе со старшим санитаром, господа врачи – в своей компании, перелистывают протокол последнего съезда в Баден-Бадене[739]. «Скоро вы станете утверждать, что и паралич обусловлен душевной деятельностью, – говорит главный врач, – и что спирохеты[740] являются чем-то вроде вшей в мозгу. Ох уж эта мне душа, сплошные сантименты! Медицина на розовой водичке».