– А что, хорошо получилось, – мог сказать он, подбоченясь и рассматривая собственное творение, – неплохо накорябал, да?

Но, независимо от того, был он доволен или нет, его обуревали сомнения. Всегда. Сомнение, похоже, служило ему отправной точкой. Что бы ему ни говорили. Сколько бы он сам себя ни опровергал. Рано или поздно он в любом случае начинал сомневаться. Он мог признавать, что талантлив – утверждать обратное было бы явным заблуждением, – но какую, вопрошал он, это, собственно, играет роль?

– Талант не означает, что тебе есть что сказать, – говорил он, раздавливая окурок в переполненной пепельнице. – И нет никакой гарантии, что ты сделал что-то хорошее.

Сейчас Мартин ожидал спада, как бывалый генерал, не расслабляющийся, даже если оружие сложено и между противоборствующими сторонами наступили мир и гармония. Все эти вибрирующие от солнца и жары дни Густав работал минимум восемь часов с производительностью, достаточной для как минимум одного раунда его вечнозелёных сомнений Кто я такой, чтобы это писать или А я вообще способен написать что-нибудь существенное. Но он продолжал писать, просто насвистывая мелодию, едва слышно доносившуюся из транзисторного приёмника.

Первым их утреннюю рабочую сессию обычно прерывал Мартин. Кто-то же должен приготовить обед, и, помучившись несколько часов с книгой (название «Сонаты ночи» сделало её более реальной, произносить просто «роман», не добавляя название «в кавычках», всегда было сложно), Мартин с радостью брался за такое конкретное и конечное поручение, как приготовление еды. На рынок в старых кварталах он ездил на велосипеде даже чаще, чем требовалось. Покупал черешню и абрикосы, артишоки, баклажаны и картошку, оливки, яйца и большие куски сыра, выдерживавшие обратный путь благодаря сухому льду на дне велосипедной сумки. При хорошей скорости он управлялся за полчаса. Мартин убеждал себя, что использует это время, чтобы подумать над текстом, но в действительности он вообще ни о чём не думал. Ослепительно сверкающее море с его многочисленными белоснежными парусами, яхты, стоящие на якоре недалеко от берега, скалы оттенка жжёной сиены, шелест сухих пальмовых листьев, шуршание шин по асфальту – всё останавливало мыслительный процесс, оставляя ему только движения мышц, ритм сердца, дыхание, пот, стекающий по спине, и солнце на коже. Мартин много лет не проводил столько времени на улице, и обнаружил, что тёмный загар сделал его похожим на отца. Первым это заметил Густав: