– Ты нормально питаешься? Ты очень худая.

– Ты говоришь как папа.

– Ты не можешь вот так взять и иссякнуть.

Глядя в свою тарелку, Ракель сказала:

– На самом деле в последнее время всё было довольно сложно, – и в следующую секунду пожалела об этом.

Густав начал теребить в руках салфетку.

– Жизнь, – проговорил он. – Что тут скажешь. Бесконечная череда трудностей и разочарований. Давай вот, съешь ещё. Молодые думают, что со временем станет лучше, а старые думают, что лучше было, когда они были молодыми, хотя бы поэтому. Слушай, а рыба весьма неплоха.

– Да, действительно.

– Место всё же супер. Буржуазное до жути, но вот вопрос – не слишком ли много дерьма незаслуженно выливается на буржуазию в последнее время? Ведь, что бы там ни было, именно буржуазия несёт, так сказать, цивилизацию, разносит, так сказать, созданные цивилизацией яйца Фаберже по мрачным траншеям нашей любимой Европы… Откуда это?

– Понятия не имею.

– Может, Селин или Гессе? В любом случае…

Большое и тёмное одиночество разрасталось, превращаясь в непреодолимый глинистый ров между нею и миром. Густав выходил курить через равные промежутки времени. Один раз он отсутствовал дольше двадцати минут. Официант вежливо поинтересовался, не желает ли фрейлейн чего-либо ещё, но фрейлейн лишь покачала головой и улыбнулась, не разжимая губ. Она уже подумывала просто встать и уйти, но тут Густав вернулся, хлопнул подтяжками, поправил съехавшие на кончик носа очки, сто раз извинился за своё невежливое отсутствие и потребовал, чтобы они в любом случае съели по кусочку шварцвальдского торта.

Несколько месяцев спустя Ракель увидела картину, которую он написал после той берлинской поездки. На картине Ракель шла по сумеречной улице в развевающемся пальто и шапке из лисьего меха. Получился эмоционально точный портрет печального и встревоженного человека, и от этого ей стало ещё тяжелее.

А сейчас Ракель лежала, прижавшись щекой к полу туалета в парижском отеле, и её воспалённый мозг из последних сил высчитывал даты. Тот ужин, скорее всего, состоялся примерно тогда же, когда Филип Франке заглядывал в окна Сесилии. И Густав вполне мог, расставшись с одной Афиной Палладой, сразу пойти на встречу с другой. То есть они жили в Берлине в одно и то же время. И когда Ракель бродила, опустив голову, по университетским коридорам, она запросто могла пройти мимо матери, возвращавшейся с занятия греческим. Ракель могла проехать мимо матери на велосипеде по Унтер-дер-Линден. Пока Ракель сидела в библиотеке, склонившись над списком немецких глаголов, Сесилия могла ходить вдоль полок всего в нескольких метрах от неё. И Густав об этом знал. Он мог рассказать Сесилии, где находится её дочь. Как он использовал эту возможность?