Потом он настоял на том, чтобы показать одну из своих «других картин», возможно, потому что знал, что Стефан прославился своими портретами (пока Стефан настраивал камеру, Густав спросил «то есть вы, таким образом, новый Ричард Аведон?»). На улице он поймал такси и назвал шофёру адрес галереи «Тейт». Сказал, что горд тем, что там висит его работа. Это надо признать. Он этому очень рад. Расплатился мятой купюрой и отмахнулся, когда шофёр возразил против того, чтобы оставить себе сдачу; водитель, видимо, решил, что перед ним не разбирающийся в банкнотах иностранец, кем Густав, собственно и был. Но, не слыша возражений, Густав вышел из машины, и Стефану ничего не осталось, как последовать за ним.

В галерее, как всегда, было полно посетителей, но Густав устроил так, что их впустили в обход очереди. По залам он перемещался, как по родному дому, показывал какие-то картины, объясняя, почему одни ему нравятся, а другие нет, пока наконец не остановился перед портретом светловолосой женщины со стопкой книг в руках. «Вот это сделал я», – сказал он, тяжело дыша. Всю дорогу они почти бежали, а он выкуривал по две пачки сигарет в день.

– Видимо, речь о картине «Историк», 1989, – заметил Мартин.

– Именно. Если я не ошибаюсь, это его так называемый комментирующий период.

– Да. И «Историк» был комментарием к Рембрандту, в частности к тем самым портретам в интерьерах.

– Технически – это было безупречно, – произнёс Стефан. – Композиция, то, как он обращался со светом, цвет, сами мазки – всё это и давало эффект присутствия. А ведь ему тогда и тридцати не исполнилось. Не верилось, что в таком возрасте можно создавать такие портреты… просто на грани безумия.

Пока Стефан рассматривал картину, Густав топтался поблизости, сунув руки в карманы и изображая интерес к другим представленным в зале работам; хлопал по нагрудному карману, проверяя, на месте ли пачка сигарет, и явно сдерживал желание что-то сказать. Потом Стефан узнал, что «Историк» – одна из его любимых работ, помимо «Свадьбы» и ещё нескольких. То есть Густав продемонстрировал себя по максимуму, показал лучшее незнакомцу, чьё мнение почему-то оказалось для него важным, – и теперь ждал вердикта.

– Принятие критики не самый, пожалуй, развитый навык Густава, – сказал Мартин.

– О да, – рассмеялся Стефан. – Иногда люди считали его не слишком притязательным, поскольку он был очень щедр на самокритику. Однако его отношение к творчеству предполагало полную уверенность в своих силах. Иначе за такую живопись не берутся.

Там, в зале престижной лондонской галереи, Стефан неожиданно почувствовал эмоциональное потрясение. И от искусства, и от самой ситуации. Он подумал, что в профессии они оба стремятся рассказать больше, чем позволяет собственно изображение. Хотят видеть, но не оценивать, описывать, но не присваивать, давать миру возможность проявиться во всей его простоте и красоте одновременно.