Это или что-то в этом духе он и сказал Густаву и увидел, как его тело тут же расслабилось, а насторожённость ушла.

– Вот так всё и началось, – сказал Стефан и замолчал.

Мартин понял, что теперь его черёд. И начал рассказывать их с Густавом общую историю, стартовавшую во дворе гимназии в 1978 году и покатившуюся дальше: университет, Сесилия, Париж, его работа с издательством, успех Густава после художественной школы, дистанция, возникшая вследствие семейной жизни и переезда, и, как исключение, золотые летние месяцы во Франции, лондонский срыв, упавшая работоспособность и уход Сесилии, который вряд ли поправил положение. Он говорил долго, и слова приходили легко, пока речь не зашла о событиях последних лет. Что говорить здесь, Мартин не знал.

– Я был сегодня на ретроспективе его работ, – сообщил Стефан. – Там было очень много народу, как всегда при внезапной кончине автора. Атмосфера – смесь нездорового интереса и благоговения. Все плакаты и каталоги распроданы.

В газете опубликовали интервью с куратором, и хотя Стефан не знал шведского, общую канву он уловил. У него ведь непропорционально много друзей, имеющих отношение к искусству, и число тех из них, кто рано, преимущественно от СПИДа, умер, тоже непропорционально велико. И переживший их Стефан видел, что происходит с работами после того, как смерть ставит в творчестве точку. Он видел, как люди сначала замыкаются в горе, как начинают подсчитывать рейтинг величия и как потом наступает период осмысления. Только время способно определить место работ в истории. Иногда о них забывают. А иногда они становятся авторитетным ориентиром для потомков. У Густава Беккера сейчас апофеоз. И Густаву Беккеру, этому слабому и сложному человеку, которого они любили и с которым по-разному делили жизнь, предстоит пройти горнило идеализации и мифологизации.

– На самом деле я никогда раньше не видел так много его ранних картин, собранных в одном месте, – сказал Стефан. – Не скажу, что это стало для меня шоком, но я понял, что очень многое о его жизни не знаю. И я могу сказать одну вещь, которую никогда не сказал бы ему, потому что тогда бы наступил конец света. Но я могу решиться на это сейчас…

– …когда он умер, – продолжил Мартин. Он был рад возможности сказать это слово тому, кто его не боялся. И был рад возможности сказать это слово на чужом языке. Потому что в «dead» нет могильного отголоска, звучащего в шведском глаголе. Шведский звучит на той же частоте, что и немецкое «Tod», в то время как латинские «mort», «morte» и «muerte» явно имеют более лёгкий и поэтичный подтон, вдохновляющий на фантазии о загробной жизни. Мартин шевелил губами, беззвучно проговаривая эти обозначения смерти, пока не понял, что похож на сумасшедшего. Собрав волю, он направил всё своё внимание на сидевшего напротив человека.