— Куда же это, интересно?

— К руководству, в верха. Напишем про тех, кто тебя зажимает…

— Никто меня не зажимает! — Свешников еще сильнее стукнул пепельницей по столу.

— О тех, кто у нас, в творческой среде, создает нездоровую обстановку, — продолжал, как бы не услыхав этого, Богородицкий. — Выведем их на чистую воду. Открыть надо фортки, проветрить наш дом.

— Савва Миронович! — сказала Липочка. — Извините, но вы с этими предложениями обращаетесь явно не по адресу. Вас кто-то ввел в заблуждение.

— Почтеннейшая! — Богородицкий вытащил зеленую книжку. — Никто меня в заблуждение не вводил. И адрес у меня верный. Свешникова, вашего отца, — глаза Богородицкого смотрели в странички его книжечки, — звали Иоакимом Филипповичем?

— Ну и что?

— Мамашу вашу, его супругу, звали Елизаветой Степановной?

— Это все есть в моей метрике, в свидетельстве о рождении.

— Верно, верно, там есть. Но не все. — Богородицкий усмехнулся. — А где они, ваши папаша и мамаша, ныне? Ну-ка ответствуйте!

Свешников молчал. Молчала и Липочка, с трудом сдерживая волнение.

— А не расстреляны ли они, Антонин Иоакимович? — с улыбочкой продолжал допрос Богородицкий.

Свешников молчал. Липочка ответила:

— Их повесили, Савва Миронович. Зачем вы об этом? И какое это имеет отношение?

— Вешать, положим, тогда не вешали, это уж вы прибавляете. А что вышку дали, это факт. Так что почтеннейший враг народа и почтеннейшая его супружница были того… — Богородицкий сделал жест рукой, будто нажимает на невидимый спусковой крючок пистолета.

— О чем вы? — Свешников, недоумевая, поднял на него глаза.

— Да, о чем? — вся напряглась и Липочка.

— О том, что правы люди, о которых, вы так недоброжелательно отозвались. — Богородицкий похлопал себя по карману, где сложенное вчетверо лежало подметное обращение белоэмигрантов. — Нас тут трое, в этой зале, и все трое мы на себе испытали несправедливость…

— Вы что-то путаете, — сказала Липочка. — Мы не улавливаем вашу мысль. Савва Миронович. Какие враги народа? Какие дети врагов народа? Антонин, скажи же ты наконец человеку! Пусть знает.

— Савва Миронович, — тихо заговорил Свешников. — Зачеркните то, что у вас там, в вашей книжечке, о моих родителях. Они погибли — это верно, и Липа правду сказала: их повесили, а не расстреляли. Но не те, не те вешали, кто вы думаете, нет. Не трое тут пострадавших от, как вы называете, несправедливости. А видимо, только вы один. Мы пострадали от фашистов. Родителей у меня отняли фашисты.