– Верно. Все это и в самом деле очень странно. Портативная рация установлена в кондитерской «Сэнгокуя». И выход на связь Тупого Кабана уже сам по себе подозрителен.

– Чудеса. – Зазывала облизнул губы и проглотил слюну. – Выходит, продавец картофеля предлагал отделаться от своего собственного трупа.

Продавец насекомых переключил рычажок на переговорной трубке.

«Подождите немного, мы обсуждаем ваше предложение».

И снова щелкнул рычажком.

– Если продавца картофеля убили в его собственной лавке, главное подозрение падет на Капитана, это неизбежно. Но каковы мотивы?

– Нет, немыслимо, да и, скорее всего, его вообще никто не убивал.

– Ошибаетесь. Мотивы есть, но у Тупого Кабана.

– Не будем выдумывать. Никто ведь еще не доказал, что жертва – продавец картофеля. – Рука женщины легко коснулась моего плеча. Ее слова показались мне справедливыми, и я тут же приказал продавцу насекомых:

– Давайте проверим. Попросите взять трубку Сэнгоку, и сразу же все станет ясно.

Кивнув, он переключил рычажок.

«Алло, извините, что заставили вас ждать. Дайте, пожалуйста, трубку Сэнгоку-сан. Прием».

«К сожалению, его здесь нет, но, если хотите, я ему все передам… Прием».

«Но вы ведь находитесь в лавке. И при этом говорите, что его нет, как же так? Прием».

«Ошибаетесь. Я в нашей конторе у мандариновой рощи. Здесь тоже установлена портативная рация. Вы спрашиваете о продавце картофеля? Действительно, куда же он делся? (Слышен какой-то шепот.) Вот как? Он поехал на мотороллере за сигаретами. Должен вот-вот вернуться. Прием».

– Спросите, где находится труп, – сказал зазывала.

«Где находится труп? Прием».

«Не прикидывайтесь простачками. У мандариновой рощи, где же еще. И если вы не уничтожите его, нам придется отвезти труп в полицию. А стоит взяться за дело полиции, она всю каменоломню перевернет. Мне бы тоже хотелось избежать этого. Дайте мне сына, он, я думаю, стоит рядом и слушает. Сейчас самое время помириться. Не совершает ли он ошибку? Если злится за то, что я порол его в детстве, пусть так и скажет, но не нужно забывать и о родительском сердце. Приходилось вершить семейный суд, что поделаешь, у самого в душе осталась рана на всю жизнь. Отцовское сердце – никуда не денешься. Слышит он меня? Ты уж пойми, сынок. А разговоры о том, что я забил ногами до смерти жену, – злобная, беспочвенная клевета. В общем, нам нужно пожать друг другу руки, отец и сын все-таки. Мы должны быть вместе, да и я уже не тот. Характер стал мягким, как булочка со сладкой начинкой, – годы, никуда не денешься. Прием».

Протиснувшись между продавцом насекомых и зазывалой, я закричал в трубку: