— Так заика может получаться, — сказал Тимушев. Сержант был по национальности коми и, когда волновался или торопился, говорил с сильным акцентом.

— Не робей, воробей, — пробурчал себе под нос довольный Чернов.

«Секрет» правого фланга собрал в эту ночь очень непохожих людей: молчаливый, почти угрюмый, Чернов, вежливый и обходительный Алешин, добряк и весельчак Костин. Алешин с Костиным были друзьями. Огромный добродушный Костин питал слабость к хрупкому голубоглазому Алешину и звал его ласково: «сынок». Чернов таких эмоций был лишен начисто. Это был человек не слова, но дела. Все, чем он занимался — чистил ли оружие, строил ли дзот, шел ли на границу, — делал основательно и с полной отдачей. Даже любимый бокс он осваивал планомерно, по-деловому, порой изнуряя себя до крайности. «Ты что себя гробишь, Чернов?» — случалось, говорили ему. «Не робей, воробей», — бурчал себе под нос Чернов или вовсе пропускал мимо ушей подобные реплики.

После ухода Тимушева Чернов рассредоточил наряд: в предрассветный час видимость лучше, да и сподручней для маневра при случае. Прошло еще немного времени, и с реки долетел слабый всплеск. «Рыба играет», — подумал Чернов. Но вскоре всплеск повторился — ближе и отчетливей. Слева щелкнул прицельной планкой Костин, значит, тоже уловил подозрительное. Условным сигналом Чернов подозвал к себе Алешина. Осторожно, стараясь не зашуметь камышом, выдвинулись они к Костину и чуть левее, откуда — теперь уже совсем отчетливо — долетали частые всплески. Кто-то плыл к нашему берегу. В том месте, где они залегли, берег был крут и глинист, и тому, кто плыл, чтобы выбраться наверх, не миновать было дозорной тропы, которая наискосок сбегала к самой воде. Так оно и вышло. Человек вышел из воды, снял с головы узелок, стал карабкаться наверх и тут же нащупал тропу. Наверху он быстро достал из узелка фонарик и просигналил на ту сторону: три короткие вспышки, пауза, еще три короткие… Потом он стал одеваться. В этот неподходящий для него момент пограничники и сграбастали его. Быстро и аккуратно. Чернов дернул за ноги, Костин своей лапищей замуровал рот, а Алешин вставил кляп.

Обследовали содержимое узелка. Он крепился на каске, и в нем помимо одежды были галеты и пистолет. Чернов тут же напялил на себя каску, взял в руки фонарик и изложил свой план: «Остальных мы тоже возьмем живьем». Возражений не было. Пленного связали и оттащили в камыши. Сами же изготовились и стали ждать «гостей». Ни у кого из них и в мыслях не было, что это и есть начало войны. Захваченный лазутчик и те «остальные», которых они теперь ждали, были для них обычными нарушителями границы, которых надо было обезвредить и доставить на заставу.