— Это мамин хлеб. Нельзя!

Но Шура оттолкнула братишку, не послушалась его. Она переломила хлеб пополам и одну часть протянула немцу.

Немец быстрым движением схватил хлеб, дрожащей рукой прижал его к груди. Вторую руку он просунул между прутьями решетки и погладил девочку по белокурой головке. В его глазах блеснули слезы.

— Спасибо, девочка.

Алешка сердито дернул за руку сестру и потащил ее от решетки.

— Не давай ему хлеба, он разломал наш завод.

Алешка тогда не на шутку рассердился на Шуру.

Брат и сестра прошли на заводской двор и стали искать свою маму. Тут их увидела девушка в красной косынке и крикнула:

— Эй, Зина! Твои ребята пришли, обед принесли.

Из-за разбитой стены показалась мама.

— А Шурка немцу хлеба дала, — пожаловался ей Алешка. — У нас у самих нету, а она дает.

Мать расстелила на земле платочек, усадила детей, села рядом. Погладила по голове Шуру и Алешку.

— Ничего, Лешенька, нам и этого хватит. Ешьте, милые, ешьте.

Она разломила оставшийся кусочек хлеба на две части, отдала детям, а сама взяла картофелину и луковицу, круто посолила и стала не торопясь есть, улыбаясь и радуясь на детей.

— Теперь хоть войны нет, и слава богу.

Она ласково разглядывала загорелые худые детские мордашки, отламывала от луковицы перышки, макала в соль и протягивала их то сыну, то дочери.

Такой запомнилась Алексею мать.

А через несколько дней во время работ на развалинах взорвалась мина, и Алешкиной матери не стало.

Дети остались одни, бесприютные и голодные. Алешка все плакал, а Шура, оцепенелая, забилась в уголок комнатушки, с испугом, как загнанный зверек, смотрела оттуда на дверь и на опустевшую кровать матери.

Вечером на пороге их комнаты появились две женщины. Это были соседка тетя Катя и заводская подруга матери Галя, в красной косыночке, совсем такая, какой видели ее дети на развалинах, когда ходили к матери на работу. Тетя Катя обвела взглядом комнату и бросилась к детям с порога.