Настасья Гавриловна помнила все подробности жизни лагеря, в котором ей довелось тайно бывать несколько раз. По заданию подпольной партийной группы она передавала командованию партизанского отряда добытые товарищами сведения о немцах.

Поздней осенью сорок первого года в глухую дождливую ночь в партизанский отряд ушла ее дочь Зина.

Партизаны совершили много налетов на немецкие обозы, взрывали склады с оружием, разрушили железобетонный мост, подожгли штаб-квартиру фашистов.

В первое время Настасья Гавриловна тревожилась о Зине, все, бывало, думает о ней. По ночам не спала, ворочалась с боку на бок, прислушивалась к лаю собак, к отдаленному гулу проходящего поезда, к одиноким выстрелам в глухой темноте. Так проходили недели и месяцы. Но потом, когда Настасья Гавриловна стала сама узнавать о смелых партизанских делах, побывала в лесу, увидела Зиночку живой и невредимой, она незаметно для себя освободилась от мучившей ее тревоги и поддалась новому чувству, похожему на лихое озорство.

Теперь она чаще выходила на улицу, наблюдала жизнь своего городка. Как все переменилось кругом. На улицах грязь, никто не подметает своего двора. Ворота забиты, ставни наглухо закрыты, электричество нигде не горит. То там, то здесь слышится немецкая речь. На базаре устраивают облавы, сгоняют людей за черный забор, усаживают на грузовики и увозят на станцию. Здоровых и молодых отправляют в Германию на работы, а подозрительных забирают в тюрьму. Тех, кто пытается бежать или открыто высказывает недовольство, тут же расстреливают и не велят хоронить.

Детей почти не видно на улице. А если где-нибудь появится мальчик или девочка, то на них невозможно смотреть. Испуганные, удивленные детские глазенки ранят прямо в сердце.

Однажды в неурочный час к Настасье Гавриловне из лесу явился связной и сообщил о гибели Зинаиды в схватке с фашистским карательным отрядом. Потрясенная женщина в ту же ночь ушла к партизанам. К месту добралась на рассвете. Остановилась среди молчаливых людей, опустивших на свежий холм грубый, сколоченный из старых досок гроб, в котором лежала Зина. Она была в серой шинели, подпоясанная желтым ремнем. Черные кирзовые сапоги торчали непомерно высоко. Голова лежала на подстилке из сухого жесткого сена, и белое, бескровное лицо выделялось своей бледностью на темном фоне шершавых досок гроба.

Настасья Гавриловна опустилась на колени, припала щекой к холодному лбу дочери и заплакала.

Похоронили Зину в лесу под высоким старым дубом...

Верочке тогда едва исполнилось два года, и ей, конечно, ничего не сказали о смерти матери.