Мать знала, что мучает сына. Несколько недель назад пришел он с работы бледный, с искусанными губами. Помыл руки, сел к столу, долго не притрагивался к еде и в ответ на вопрошающий немой взгляд матери сказал:

— Я больше так не могу, мама.

Он положил ложку на стол, отвернулся. Мать подошла к нему, сжала шершавыми ладонями теплую голову. А он, будто винясь за свою слабость, пояснил:

— Немчура все гонит и гонит эшелоны на фронт — с танками, снарядами!.. А в Германию — наших людей... в рабство.

— Уходить тебе надо со станции, сынок, — глотая слезы, шепотом произнесла мать. — Найдем другую работу, авось не пропадем. Подальше от глаз этих извергов.

Сын больше не притронулся к еде, повалился на кровать, уткнулся лицом в подушку.

Утром он снова собрался на станцию, где работал уборщиком путей. Наскоро съел картошку, запил молоком. Накинул теплый бараний полушубок, подпоясался ремнем, чтобы теплее было.

— Не ходил бы ты к ним, сынок, — с мольбой сказала мать, остановив его на пороге. — Боюсь я за тебя. Они вон как лютуют.

— Нельзя мне иначе. — Сын виновато отвел глаза в сторону. — Понимаешь, мама, нельзя не идти. Надо мне на станции быть.

И хотя мать не поняла, почему сыну нельзя бросить работу на станции, его виноватый взгляд убедил ее в чем-то. Она отступила с порога, и, пока смотрела ему вслед, в ее голове мелькнули смутные догадки, но тут же растаяли, как бы вытеснились внезапно вспыхнувшей тревогой и страхом за Петину жизнь. Он же молодой, запальчивый, как покойный отец, ничего не побоится, не стерпит неправды... Он мается так все ночи, не спит, сердечный. Никогда он не вставал столько раз за ночь и не подходил к окну! Скоро рассвет, а он и глаз не сомкнул. Не дай бог натворил чего-нибудь там, на станции.

На соседнем дворе прокричал петух. Значит, скоро рассвет, еще одна ночь кончится. От этого петушиного крика будто стало чуть легче на душе Ульяны. Но пока в другой комнате за стенкой слышались шорохи, сухой кашель сына и поскрипывание железной кровати, она не смела шевельнуться. Уснул бы хоть на часок, с утра же опять на работу!..

Вместе с этими мыслями в сердце вдруг хлынула острая боль, и Ульяна чуть было не застонала. Но сдержалась, только глубже вздохнула и стала терпеливо ждать, когда боль отступит. Отдышавшись от приступа, она расстегнула кофту, повернула голову к окну. На дворе было все так же темно, и в этой темени слышалось легкое дребезжание стекла да медленное нарастание дальнего шума. Этот шум был знаком ей давно, еще с тех пор, как она вышла замуж за Ефрема и поселилась здесь, в доме. Это был шум поезда, приближающегося к мосту через речку, и привыкла она к нему так же, как к ударам часов на стене. Но нынче далекий шум — глухой, надвигающийся — был для Ульяны так же тревожен, как кашель и шаги сына в соседней комнатке.