Не мог про себя сказать Тимофей Гаврилович, что сильный он характером. Но и не слабый, нет. Хотя к сильным людям его всегда тянуло, и случалось видеть таких людей на своем веку. Никишин — один из них. На фронте были офицеры — залюбуешься. Когда сильный рядом, спокойнее себя чувствуешь. Хорошо в двенадцать лет сознавать, что ты мальчишка, за спиной отец с матерью: что бы ни случилось в жизни твоей, они всегда поддержат, не дадут упасть. А когда ты уже сам отец, муж, хозяин — бери на себя все, не ищи, к кому бы прислониться. Да теперь-то, в шестьдесят два года, смешно об этом и говорить, подумать неловко.

Держать себя необходимо, конечно, не раскисать. Он и держался. Все прошел — не сломался. Но иной раз так лихо делалось, так хватало за душу, что впору хоть рыдай. Не потому, понимал Тимофей Гаврилович, что постарел он, ноют по ночам суставы, болит рука, — душой он устал. Сильно. Сколько ни крепись, а всему приходит конец. Тогда начинал он думать о скорой смерти своей и чувствовал, что боится ее. На фронте тоже боялся, но не всегда. Бежишь в атаку с ружьем наперевес, рот перекошен в крике, а мысль одна: убьют? не убьют? убьют? не убьют? Это пока бежишь. А потом, во время боя самого, забываешь. На этот раз не убили, слава богу, жив. И на другой раз. Три года воевал, жив остался, ранен только. Но теперь гадать нечего: умрешь? не умрешь? Умрешь. Ну еще год проживешь, ну еще год. Ну еще один протянешь, со стоном, со скрипом…

Старуха в последнее время часто затевала о смерти. Вот умереть бы ей первой — он бы похоронил ее, а уж его самого дети приберут. Или бы вместе умереть, в один день, вызвать детей, проститься и умереть — так даже лучше. А ну как Тимофей Гаврилович умрет первым, ей и дня не будет жизни одной: затоскует, слезами зальется, от кладбища не отойдет. Ох, гос-споди, да неужто отжили свое, а?! Гаврилыч, ты слышишь ли меня?! Скажи хоть что-нибудь…

Тимофей Гаврилович не любил подобных разговоров. Когда прихватывала его тоска, старался побыть один. Уходил за двор, сенник или за огород на берег Шегарки, садился и сидел часами, так просто, ни о чем особо не думал, глядел перед собой. О чем было думать? Все совхозные, районные и прочие дела отходили далеко, за темный лес — без него разберутся. О жизни прожитой не было и смысла переживать: ничего не поправишь, ничего не изменишь. Ушла куда-то жизнь, канула, а куда — неизвестно, непонятно. Жил — не жил, вот ведь как получается. Не думалось, что конец всему земному наступит.

На старости лет многое непонятным стало для Тимофея Гавриловича. Раньше яснее было. Не все, конечно, но… Вот земля. Зачем она? Откуда? А вот человек. Откуда и зачем? Чтобы родиться и умереть? А в промежутке что делать должен? Сама жизнь подскажет, что делать, — так говорят в народе. Живешь как можешь: страдаешь, мучаешься, переживаешь, горюешь, плачешь, воюешь, радуешься, работаешь, работаешь, работаешь. Все это и называется жизнью, А потом подходит время — и ты должен покинуть эту жизнь, ложиться в землю. Хочешь не хочешь, а так будет. Никто не хочет. Всем охота пожить, посмотреть, а что же дальше-то будет, что случится на земле, какая жизнь наступит, чем интереснее. Да уж, видно, так все природой намечено заранее: пожил — умирай. Мудрее она всех живых, природа…