Даже и не смерти самой боялся Тимофей Гаврилович, а последних минут на свете этом, расставания. Вот умирает он, рядом жена, дети. Простились. Все оторвано. Еще минута, еще. И тут он может уронить себя: закричать, заплакать, метаться начнет, звать кого-то, в беспамятстве уже. Вот чего страшился Тимофей Ивняков.

Умереть бы незаметно. Вон старик из их деревни как умер. Пошел за огороды в согру березовую жердину вырубить. Нет и нет его. Побегли искать родные. Ходят по согре — большая согра — зовут, кричат. Заметили. Сидит на пне под березкой. Подходят. Он сидит, сгорбился, спиной к стволу, облокотился на колени, кисти рук между расставленных коленей свисают, голова свисает, сам мертв. Топор валяется рядом. Вот легкая смерть, никому не в обузу. Или с вечера лечь бы на кровать, уснуть и… не проснуться.

Да что желать-загадывать… Как выйдет, так и выйдет. Главное — детей вовремя созвать, распорядиться насчет избы и двора. Дети поторопятся, понятно. Дмитрию далековато, а дочь рядышком. Живи они здесь, дочь и сын, как бы относились к родителям, неизвестно еще. А вот когда на стороне, все хорошо. Издали милее друг другу.

Опять вспоминается дружок Федор Кувалин. Умерла старуха, старшие дети разъехались давно, доживал Федор дни свои с младшим, а тот только-только вернулся со службы да женился. Придет Федор вечерком к Тимофею Гавриловичу поговорить. Сядут в ограде возле колодца, закурят. У Федора табак свой в кисете со шнурком.

— Ну что, — спросит Тимофей Гаврилович, — как ты там с молодыми поживаешь?

Федор рукой махнет да усмехнется в бороду черную.

— Раньше-то, — скажет, — как старуха жива была, выйду я, бывало, на рассвете косить поляну, ту, что за согрой. Ряд пройду, второй, седьмой. Оглянусь — старуха моя торопится из-за согры, квасу несет холодненького в бидоне попить. Я, бывает, и пить не хочу, не разогрелся еще, а все равно глотну разок-другой, чтоб не обидеть старуху. Несла, бросив заботы все возле печки да на дворе. А сейчас: кошу до обеда, жар, во рту сухо, гляну край согры — нет, никто не спешит ко мне. Приду домой, а они ле-ежат себе в обнимку за занавеской, молодые. Напьюсь воды, хлеба с огурцом пожую — да опять на сенокос, полянку докашивать. Кошу до темноты, вот уже и сумерки, ряда почти не видно. Домой пора, а и неохота возвращаться…

Вот чего еще хотелось бы Тимофею Гавриловичу — чтоб похоронили здесь, в деревне своей. Родился тут, жил тут и покоиться должен тут. Кладбище сразу за деревней, на берегу ручья, место веселое: березы шумят зиму-лето на ветрах, птицы живут. Родители похоронены в Жирновке, Федя-дружок, другие ровесники. Куда ж от них уходить?..