Алена поднялась, босая, в длинной рубашке, поправляя обеими руками волосы, прошла в просторную переднюю, где висели часы, и долго бездумно стояла около окна среднего, смотрела в огород на бурые перепутанные плети картофельной ботвы. Время было доить, выгонять пастись корову, выгонять овец, кормить свинью и кур, топить печку — сварить к обеду суп, без которого Алене любая еда не еда, хоть что на стол поставь.

Наклонясь над тазом, поставленным на табурет, Алена умылась под рукомойником подле дверей, руки вытерла суровым полотенцем, лицо другим, помягче, и, взяв старый, бабкин еще гребень, встав напротив зеркала в передней, чуть склонив голову, расчесала густые русые волосы, заплела в тугую толстую косу, а конец косы стянула резинкой. Надев юбку и кофту, на простой носок легкие галоши, надев фуфайку, не застегиваясь, без платка, с подойником в руке, через сени Алена вышла на крыльцо. Доски крыльца, перила были в росе. Мокрые от росы были тесовая крыша сарая, собачья конура, штакетины ограды. Солнце уже взошло, день, чувствовалось, скоро разгорится, подсушит дороги, тропинки, ноля — иди за околицу…

На стук сенной двери из конуры вылез черный белогрудый остроухий пес, потянулся, выгибая спину, зевнул белозубо и, звеня цепью, вскинулся передними лапами на штакетины, повизгивая, преданно глядя на хозяйку.

— Погоди, — сказала Алена, — не умрешь. Разъелся, хоть в телегу запрягай.

Усадьба Терехиных располагалась на высоком правом берегу Шегарки, как раз на береговом повороте. Изба была срублена сенями к речке, на восход и полдень окнами. Сразу же почти от сеней саженях в десяти спуском крутым уходил к воде берег. В ограде колодец с воротом, по всей длине ограды от крыльца до калитки узенькая грядка поздних цветов. От палисадника, где под высокими деревьями — березами, рябиной, черемухой — росла смородина, и дальше по берегу вправо — обнесенный городьбой огород. В огороде поляна, уставленная ульями, омшаник там же: зимой ульи сохранять, — пасека. За огородом, неподалеку от сеней, — скотный двор, ближе к берегу от двора — баня. Простору много, хорошо.

Усадьба Терехиных — крайняя встречь течению, и с моста этого вольного, с крыльца, из ограды видна была Алене вся ее деревня Жирновка, что осталось от нее: пустые дворы — давно из них выведен скот, стынут по берегам нетопленые бани, сохраняя в себе еще густой и острый банный дух. От дворов — подгнившие, поваленные городьбы заглушенных бурьяном огородов, за огородами перелески, бывшие пашни и сенокосы, тайга.

За речкой наискосую, вблизи моста, над крышей избы Шабриных, переехавших во Вдовино в мае, после посадки огорода, не вился, как бывало, в безветрии влажном, утреннем дымок — рано затопляла печку тетка Устинья, хотя не для кого было вставать, спешить некуда. Сын Генка работал во Вдовине в бригаде, приезжая раза два на неделе переночевать, мать попроведать, а то и раз в неделю, в субботу, помыться в бане.