Многое не нравилось Алене в Прокопии, и прежде всего — его имя. Ну что это за имя?! И надо же было назвать так. Хотя не такое уж редкое и старинное имя это было для деревень. В Жирновке самой жил Прокопий Кульгузкин, в Юрковке — Прокопий Носков, переехавший потом в Жирновку. Прокопия Терехина в детстве кликали Пронькой, парнем — Проней, ну а еще позже кто Проней, кто Прокопием, редко — Прокопием Савельевичем называли. Алена пробовала про себя называть его Прошей, но Проша — это Прохор. Вслед за именем — фамилия. Терехин! Ну фамилия еще терпима, хотя могла быть и поблагозвучнее. Алене нравилась своя фамилия — Чугаева. Трофим Лукич Чугаев, Дарья Яковлевна Чугаева, Алена Трофимовна Чугаева. Чугаиха — звали Аленину мать по деревне, и Алене нравилось это. Ей самой хотелось, чтоб и ее так называли. Замуж за Прокопия идти — менять фамилию. Можно бы свою оставить, настоять при регистрации, да не хватило решимости, не принято было как-то по деревням, чтобы девки, замуж выходя, свою фамилию сохраняли. Была Чугаева, стала Терехина. Теперь уж на всю твою жизнь. Под стать имени была у Прокопия внешность. Когда Трофим Лукич говорил, что Проня и на мужика-то не похож, он прежде всего облик Прокопия имел в виду. Но Прокопий, хоть и простоват был видом, с ленцой заметной, а и с хитрецой. И если работал он, случалось, на сенокосе, то не копнил и не метал, а на сенокосилке конной, или же на стогах вместо бабы навильники принимал. Правда, стогоправ он был отменный.

Все это должна была учесть Алена, когда Прокопий начал провожать ее вечерами от тополей, а через несколько месяцев предложил пожениться. Она и учитывала. Вспомнила, как занимался Проня в начальной школе, четвертый класс закончил в пятнадцать лет, потому что в каждом классе сидел по два года, а в пятый идти в таком возрасте было не к лицу — это Терехин и сам понимал.

Но была у Прони гармонь, оставшаяся ему от отца, погибшего на войне. Хромка, ста-арая уже, с мягким звучанием. И играл на ней Проня не просто хорошо или очень хорошо — удивительно играл. Не было в верховье Шегарки, от Юрковки до Александровки, подобного гармониста, хотя во всякой деревне был гармонист, и не один. Звук гармони его отличим был от других, и узнавал эти звуки каждый: Проня играет. А как умел он, этот пухлощекий остроносый кривозубый парень, с нависающим на левый глаз клоком белесых волос, извлекать из обыкновенной всего лишь гармони, из ладов ее, звуки, соединить немыслимым образом звуки эти, образуя мелодию, достигающую самых потаенных глубин души, этого никто не мог знать. Дано было ему такое, а другому не дано. Заиграет — душу твою, будто моток ниток, разматывать начнет, и размотает до конца, и поведет за собой, как говорила Мария, на край света белого, в ад, в рай, в пекло, и ты пойдешь, закрыв глаза, ощупью пойдешь, уже бессильная, не владеющая ничем, слыша впереди наигрыши, берущий за живое мотив давней-давней песни, сложенной неизвестно кем и когда. А закончись земля, упади он в бездну — и ты за ним…