И был у Прокопия голос. Редкостный голос. И что он лучше делал, пел или играл, трудно было сказать. Он никогда не пел частушек, даже во хмелю, частушек с картинками, любимых некоторыми бабами. Не пел веселых песен. Пьяный он вообще не пел, только трезвый. И только тягучие, грустные песни. Но без гармони. Проня говорил, что звуки гармони мешают ему, что в голосе его есть все необходимое для песни. Так, видно, оно и было. Пьяным он лишь играл, а трезвым пел. Хмель ничуть не влиял на игру, Проня сидел прямо или привалясь к стене, бледный, стиснув зубы, полузакрыв глаза, а пальцы его, не сбиваясь, нажимали вовремя нужные гармонные лады.

Когда Прокопий играл плясовую, можно было лишь удивляться, почему не пляшут столы и табуретки, так как плясать выходили все, и даже те, кто и отродясь не плясал. Получалось что-то такое складное, как им казалось, выделывали ногами, и руки двигались, и плечи, и корпус двигался. Когда же Проня пел — пожилые плакали, а молодым делалось нехорошо, они начинали томиться, что-то надобно было делать им, а что — они и сами не знали. Так действовал на всех тоскующий его, осенний, как отмечала про себя Алена, голос. Так действовал голос и на Алену, уж лучше бы и не слышать его.

Вероятно, он тоже знает какую-то тайну о природе, думала всякий раз Алена, слушая пение Прокопия. Конечно, знает, потому и поет тягучие грустные песни. Голос его — не весна, не зима и не лето, а сама осень — сколько в голосе печали, тоски, скорби. Да, осень, пора увядания, пора листопада, отлета птиц. Только в осеннюю пору, в осеннем лесу петь такие песни таким голосом.

Но никакой тайны Проня не знал, он просто пел, не задумываясь о голосе, зная одно, что голос у него есть, чувствуя силу голоса, как не задумывается всякая птица, певчая и непевчая, когда поет свои песни весной.

Проне часто говорили, что у него природные способности и в игре и в пении, что он прирожденный артист, что надобно учиться — и он станет действительно артистом, будет жить в городах, петь в театрах, петь по радио, но вот плохо, что он ленив, с трудом закончил начальную школу. Проня усмехался, не понимая, как это нужно учиться петь, он родился с таким голосом, вот и поет. Да закончи он хоть и десять классов и еще что-то там, как советует молоденькая учительница, присланная вместо Екатерины Владимировны, умершей по старости, разве станет он петь или играть лучше, да никогда. Если кого учат петь, то уж толку с него не будет, это ясно.

Учиться Проне не хотелось, не хотелось работать, а хотелось петь и играть, чтоб постоянно был праздник, но работать его заставляли, в семь лет он уже возил на быках копны в сенокосы, в двенадцать — греб на конных граблях подсохшую кошенину, в пятнадцать стоял на стогах, подрос еще — стал учетчиком, позже — бригадиром. Мать за ним доглядывала, насколько хватало сил ее и времени, за игру и пение рано начали приглашать Проню по гулянкам, рано попробовал он выпивку, гуляли допоздна, и если утром учительница спрашивала учеников, почему опять не пришел в школу Терехин, то кто-нибудь отвечал, хоть и со смешком, что вчера гуляли у Миловановых, утром Проня с мужиками пошел опохмеляться, и это была правда — утром Проню можно было найти там, где он вчера подыгрывал.