Вспомнилось Алене, как один раз, так же вот в конце сентября, выкопав картошку, устроили несколько баб складчину, и с ними была Мария. Они гуляли на левом берегу Шегарки, а потом, кто жил на правой стороне, пошли домой. Был поздний лунный вечер, тепло, сухо, пахла полынь. Дома у Терехиных осталась лишь Алена, Трошка был в интернате, Прокопий на озерах. Алена сидела возле раскрытого в палисадник окна и слышала, как проходили бабы по мосту и пели протяжную грустную песню о любви. По переулку к своей усадьбе Мария шла уже одна, допевая песню, и странно было слышать ее голос, одинокий по деревне, в вечерней, почти полуночной уже тишине. Деревня спала и не спала, засыпала.

— Сире-ень в саду-у цвете-от, — пела Мария, и по голосу ее чувствовалось, что выпила она с бабами на складчине и взяла ее тоска, — Я знаю-у, что-о хороша-ая-а любо-овь ко мне-е приде-е-от… — И опять: — Я зна-аю, что-о хорошая-а-а любо-овь ко мне-е приде-от… Я зна-аю, что-о хороша-ая-а-а… любо-о-овь… приде-е-от…

Шаги Марии утихли, замолк голос, а Алена все так же сидела у окна, думала, жалея Марию, которой не хватило любви, такого малого и простого, но совершенно необходимого в жизни, любви — основы всего. Чего и ей, Алене, так не хватает. Она сравнивала свою жизнь с жизнью деревенских баб, и получалось, что живет она с ними одинаково, хотя все они жили вроде бы разно, каждая семья по-своему. Все эти бабы когда-то любили за те или иные достоинства своих мужей, одни — очень, другим мужья их в женихах всего лишь нравились, что не послужило помехой для замужества, теперь они позабывали, что такое любовь, стыдятся этого слова, краснеют, давно они уже не невесты, не молодые жены, а просто бабы, домохозяйки, матери, обремененные заботами, детьми, болезнями, извечными бабьими думами, чтоб все было складно — не пил, не скандалил, выполнял свою работу муж, не болели, не хулиганили, успевали в школе дети, но хорошо получалось не всегда и не у всех, у одних ладилось, у других не жизнь, а мучение.

Но, собираясь иногда на вечеринки-складчины, как называли их сами же бабы, по окончании обязательно каких-то работ — весенних, связанных с посадкой огорода, летних — после сенокоса, осенних, когда все уберут в огородах, а то и в зимние праздники, выпив рюмку-другую, бабы начинали грустить, вспоминать прожитое, говорить о том, как короток их, бабий, век, сколько времени отнимают домашние дела, полевая работа, заслоняя собой что-то важное в жизни, то, ради чего они и должны жить, каждая начинала раздумывать, что вот что-то такое она сделала или не сделала в молодые годы, что помешало ей быть счастливой в последующей жизни, семейной уже, песни их были печальны и протяжны, они пели, как шедшая по переулку Мария, что придет к ним настоящая любовь, хотя никто из них уже не верил в это — для многих давно уже отошла пора, но некоторые, та же Мария, могли еще надеяться на неожиданную, хорошую любовь, хотя дело это было трудным. Верила ли Мария — этого Алена знать не могла…