Алена радовалась — опять жила она в родительском доме, где родилась, приятно было думать, что избу эту рубил отец, делал рамы, настилал полы, возводил высокое, под навесом, крыльцо, ко всему прикасался своими руками. Топила ли она баню — это была их, Чугаевых, баня, загоняла ли корову во двор — двор был ихний, построенный отцом, снимала ли с гвоздя коромысло — коромысло мастерил отец для матери еще, а мать приучала к нему Алену.

Просватали Алену в конце сентября, по теплу, по погоде, картошка уже была выкопана, сжаты хлеба, улетели птицы, шуршал листопад — в свободное время Алена уходила за деревню прощаться-печалиться. До сватов они с Прокопием встречались вечерами, не каждый вечер, но гуляли, и он ее провожал до дому. По деревне уже знали, что Терехин женится на Алене. Свадьба была в избе родителей, поднялась, собрав силы, мать, сидела за столом, плакала. Гости еще пили, пели и плясали, а молодые уже ушли в дом Прокопия. Было уже поздно, падал редкий крупный снег, светились окна изб. Прокопий и Алена шли рядом, медленно, думая каждый о своем, на мосту Прокопий вдруг обнял Алену, прижал к себе, а она едва сдержалась, чтобы не оттолкнуть его, так муторно было на душе. Но она была уже Терехина.

Когда Прокопий, торопясь, разделся и Алена увидела его пухлую, поросшую буроватым волосом грудь, пухлые плечи, корытообразный живот, поросшие таким же, но более густым волосом ноги, она содрогнулась, вспоминая Марию, содрогнулась от мысли, что сейчас должно произойти то, о чем она думала последние дни. Она знала это лишь из разговоров бойких баб, любящих поговорить между собой, да еще в присутствии девок — кому как с мужиком; одним, насколько понимала Алена, было очень хорошо, другим так хорошо, что и не передашь — до головокружения, а кому-то обыденно и даже неприятно. Не любила Алена подобных разговоров.

Алене все было неприятно с первой ночи, неприятно было и дальше; забеременев, она перестала допускать мужа, ссылаясь на боли, и после рождения ребенка допускала редко, отговариваясь чем-нибудь, и обрадовалась, когда на восьмом году совместной жизни Проня сам перестал домогаться, почувствовав свое полнейшее бессилие. Теперь часто вспоминала Алена откровенную фразу Марии, давнюю, понятую сейчас, а тогда до Алены не совсем дошел тайный смысл сказанных со смешком раздраженным слов:

— Знаешь, Алена, — засмеялась Мария, — поет Прокопий, конечно, не сравнимо ни с чем, воском таешь от голоса его, но как мужик он…

И родился сын, и был похож он, чего до исступления желала Алена, на ее отца, в Чугаеву породу удался, назван Трофимом, был показан умирающей матери, та подняла иссохшую руку, перекрестила внука, а дед Трофим нянчил мальчишку до пятилетнего возраста, водил за руку, радовался, рассказывая-показывая ему все…