На первой поляне перевернутые ряды уже подсохли настолько, что можно сгребать, копнить. Утром ты придешь на поляну с граблями, вилами, косы повесив в сарае на деревянный штырь до следующего сенокоса. Просохшее сено шумит, клубится под граблями, превращаясь в кучи, отец ходит следом с вилами, забирает кучи навильниками, сносит в копны — копнит. Теперь уже не запах росной нетронутой — неподвявшей скошенной травы бьет в лицо, а запах молодого, не попавшего под дожди сена, зеленого, не пересохшего, собранного в копны по времени своему.

Постоят копны немного, осядут, обдует их ветрами — выезжают, выходят метать. На телеге приедут Алена с отцом на сенокос, привезут необходимое для метки. Так же вот конь, хомут, веревка, грабли. Алена подкапнивает, отец возит копны, Алена подскребывает, Алена на стогу, отец мечет, ходит с навильником вокруг стога.

Косишь ли поляну, гоняя долгие ряды, копнишь ли, уставляя поляну частыми копнами, мечешь ли эти копны в стог — вечером по окончании работы приятно оглянуться на сделанное, сознавая, что поработал ты с душой. Перед собой не стыдно, перед деревней…

Сумерки, возвращаешься домой в деревню пешком или на телеге сидя, свесив ноги, ощущая в теле малую усталость, а на душе легко, грустно и радостно одновременно. На сенокос Алена надевала всегда яркий сарафан, обувала босоножки, чтоб удобнее было ногам. Куда ни глянешь, всюду заняты сеном — косят, гребут, копнят, мечут. Вот сметан последний стог, отец огораживает стога, оберегая от скота, а Алена, уходя в перелески в пору листопада, оставаясь с печалью своей, непременно побывает на сенокосе, положив руки на теплые жердины городьбы, вспомнит, как косили, копнили и метали, какое лицо было у отца. И зимой всякий раз, раздавая сено скоту, вдыхая запах его, опять вспомнит сенокос, пору летнюю.

Живя с Терехиным, они уже не косили руками. Прокопий брал в конюшне еще одну лошадь, запрягал в паре со своей в конную косилку, выкашивал, сколько считал нужным, сгребал конными граблями, стаскивал в большие кучи, копнил, а Алена ходила следом, подскребывая. И метали вдвоем, свозив копны, — Алена на стогу, Прокопий подавал. Подрос Трошка, стал помогать, а и помощь его шибко-то не нужна была. Сенокосы повторялись ежегодно, но радость от сенокоса прошла вместе с юностью, молодостью, смертью родителей. Сенокос превращался в обыденную работу.

Но за огородом береговую поляну на десять — двенадцать копен Алена выкашивала сама всякое лето той литовкой, материной, которой когда-то и училась косить. Прокопий проверит, не хлябает ли полотно косы, ручка, отобьет литовку, наточит. Алена ра-ано встанет июльским утром, умоется, заплетет косу, наденет цветастый сарафан, босоножки и пройдет на берег, держа литовку на плече, как ходили издавна косари — мужчины, бабы ли.