— Простите,— снова сказал он. — А газ подводить, трубы укладывать… это как? Что же, не будут?

— Да вроде, так я слышала, ошибка вышла,— ответила женщина.— Зря вроде траншею пробили.

— Как — зря? — Евлампьев не поверил.— Что, вообще не должны были к нам никакого газа подводить?

— Ну! — сказала женшина. Сняла, прислонив к груди черенок лопаты, рукавицу, и , скособочась, высморкалась.

— И что же, вот так прямо и засыплете? — Евлампьев все еще не мог поверить в сообщенную ею новость.

— Ой, папаша, да что ты ко мне пристал, банный лист, ей-богу! — как того и следовало ждать, осерчала наконец на него женщина.— Иди ты моих начальников спрашивай, что ты меня мучаешь! Нам что сказано, мы то и делаем.

Она надела рукавицу, отняла черенок лопаты от груди и повернулась к Евлампьеву спиной.

Евлампьев, осваиваясь с происшедшим, постоял немного, переводя взгляд с ее пухлой ватной спины на дымящуюся, поигрывающую красным черную полосу среди снежной белизны, — все было ясно, нечего было стоять, и он пошел.

Вон оно как, значит, — ошибка. А уж и настроились на такой вот, без всяких баллонов, газ. Так жили и жили с баллонами, ничего, привыкли, нормально, а поманили этим — так сразу вроде тяжело с баллонами стало, и то не так, и то не этак, скорей бы магистральный… а оно, значит, вон как — не будет. Ошибся кто-то… Экскаватор пригнали — экую яму вырыл, сколько тут рабочих эту канаву копали…

Народу на улице еще было немного. Тому разливающемуся во всю ее ширину, торопливо текущему в сторону заводской проходной потоку еще не настало время, рано еще, лишь однночные фигуры неспешно шагали в этой разогнанной у земли светом фонарей ночной темени, утоптанный снег свежо и морозно скрипел под ногами, и было особое удовольствие идти вот так вот по нелюдной еще улице и слушать этот ясный, не мешавшийся с десятками чужих морозный скрип слежавшегося снега под ногами.

Газетный киоск размещался в толстостенной, оштукатуренной и выкрашенной в блекло-розовый цвет шлакоблочной будке. Будка являлась как бы одним из столбов решетчатой высокой ограды, обносившей, как то делалось в начале пятидесятых, громадное внутридворовое пространство нескольких, эдаким громадным треугольником стоящих домов, их было три, таких будок, в этой, угловой, помнилось Евлампьеву, когда-то находился галантерейный киоск, потом она долго стояла заколоченной, и окрестные дворники приспособили ее под склад дворницкого своего нехитрого скарба, а несколько лет назад в ней снова открыли киоск, только вот теперь газетный.

Позванивая ключами, Евлампьев отомкнул калитку в ограде, проверил, не нарушена ли пластилиновая печать на двери будки, которую он ставил пятикопсечной монетой, открыл замок и сбросил с петли громыхнувший засов.