Воздух в будке начал понемногу нагреваться, сделался влажно-душным, а снизу от камина так и ударяло по ногам жаркой волной.

В оконце постучали.

Евлампьев растворил его — и закрывать уже не пришлось. Набирал ворох газет, прннимал деньги, давал сдачу, роясь в пластмассовой тарелочке торчащими из прорезей в перчатках пальцами, и лиц, в отличие от того, первого покупателя, даже если кто всовывался в оконце чуть ли не внутрь, уже не видел, не разбирал,одни только протягивающие деньги, принимающие газеты руки.

— О, кто здесь! — воскликнул вдруг очередной покупатель, начавший было перечислять скороговоркой: «Правду», «Советский спо…» — и прервавший себя па полуслове: — Емельян Аристархыч!

Евлампьев вгляделся.

Это был Молочаев.

Ну что ж, он приготовился к подобному, когда шел сюда. Место на самой толкучке, людное место, странно даже, почему это не случилось раньше, а только вот сейчас, спустя целых две недели… Наверное, все оттого же: как он не видит лиц, так не смотрят на него. На разложенный по прилавку газетный товар — вот на что смотрят. И лучше бы, конечно, все-таки, если бы это был не Молочаев…

— Я, Евгений Ивановнч, я, — ответил Евлампьев. — Что, вы говорите, вам?

— Ну, встреча, однако! — будто не услыша евламльевского вопроса, сказал Молочасв. В голосе его было насмешливое изумление. — А чего я вас раньше не видел здесь? Или вы недавно?

— Недавно.— Евлампьев почувствовал, как все внутри у него судорожно передернулось. Ах, лучше бы не Молочаев!.. Потом бы, вторым, третьим… а первым — лучше бы не он!..— Очередь задерживаете, Евгений Иванович, — произнес он вслух. — Что вам? «Правду», «Советский спорт», еше что?

— Местную еще,— отозвался наконец Молочаев. Дал монетку, взял газеты и, пока Евламльев искал в тарелочке сдачу, спросил: — А вечером работаете? Так, чтобы народу поменьше.

— С трех до половины седьмого.Глаза все что-то никак не могли выхватить из желто-серебристой, позвякивавшей под пальцем кучи нужную медь. Ах ты, ну зачем именно Молочаев!..

— Ол райт! — сказал Молочаесв. — Прекрасно. Я подойду. У меня просьба к вам, раз вы здесь.

Он взял набранную в конце концов Евлампьевым сдачу, взмахнул газетами: пока! — и исчез из окошка.

Поздороваться он так и не поздоровался.

И вообще: ни секунды неловкости, смущения, душевной стесненности перед тем, как сказать о просьбе. «У меня просьба к вам». Эдак деловито, спокойно н как бы даже приказывающе. Будто ничего между ними и не произошло тогда… Хочет, видимо, что-нибудь из журналов. Любопытно — что же?

— Копейку, отец, лишнюю дал! — бросил ему монету обратно в тарелочку очередной покупатель.