— А у тебя что нового? — спросила Маша.

— Да тоже так, ничего. Правда, вот первая встреча случилась. Молочаев, не кто нной. Пообещал вечером еще подойти, разговор у него какой-то ко мне как киоскеру есть. Что-нибудь, видимо, хочет попросить оставлять.

— Да? — В голосе у Маши было больше изумления, чем негодования. — Это после того-то, как он тебе так… И станешь ему оставлять?

Евлампьев помолчал.

— А что, Маш, — сказал он затем,мстить ему? Себя же униженным и буду чувствовать. Бог с ним. Надеюсь, не «Нью-Йорк таймс» он с меня потребует. Будет возможно — буду оставлять. — И больше, он почувствовал, ему невмоготу говорить о Молочаеве, противно просто говорить, и, как бы подальше, подальше отталкивая от себя разговор о нем, произнес быстро: — Торф ночью жгли — это канаву во дворе засыпают. Ошиблись они — копали, не будет у нас магистрального.

— Знаю,— махнула рукой Маша. — Я в магазин ходила, видела. Ошибка… Да! — вспомнила она: — Галя же еше звонила. Спрашивала, как мы нынче Новый год, по-обычному, вместе?..

— Конечно. по-обычному,— сказал Евлампьев. — А как еще?

— Я так и ответила. Я думаю, к нам их. А то мы весь этот год, все праздники, у них да у них. А?

— Да, к нам. Правильно.— Евлампьев снова зевнул. — Ох, извини… Деньги ты с книжки сняла, достаточно?

— Достаточно, с запасом на всякий случай. Давай отогревайся побыстрее, ну! — проговорила она с комичной в ней, старой женщине, нетерпеливой капризностью. Я прямо не могу уже, прямо вся извелась, давай скорее!..

Ателье помещалось в бревенчатом двухэтажном доме. Евлампьев помнил это ателье еще со времен молодости, с довоенной поры, оно было тогда единственным на весь призаводской поселок, и не знать его было невозможно. Только в те, давние годы дом был новехонько-подборист, со светлыми еще, лишь начавшими коричневеть бревнами — как, впрочем, и все остальные вокруг, теперь же бревна стали угольно-почернелы, местами их взбучило — видимо, от проседания фунламента,оконные проемы кое-где покосило, и вообще он, может быть, остался один из немногих такой на весь поселок, — кругом стояли, многоэтажно громоздилнсь над ним блочные и панельные, строясь, они по-новому перекроили улицы, и дом, выходивший раньше фасадом на проезжую часть, теперь оказался затертым во дворе.

Но само ателье не состарилось вместе с домом. Оно поддерживалось в духе текущего времени: старое, заурядное деревянное крыльцо со скворечниковым островерхим навесом над ним сменилось бетонным, широким, открытым со всех сторон, входная дверь была обита продольными рейками и не выкрашена маслом, а покрыта светлым желтым лаком, так что сквозь него виднелся весь рисунок дерева, а внутри вместо прежних тяжелых бархатных портьер и занавесей повсюду — светлая голизна окон и таких же, как входная, рейчатых светло-лаковых дверей, и стены обшиты светло-серым, рождаюшим ошущение простора, пластиком.