— Не знаю, в гороле или уехал куда-то, — эхом, как бы передразнивая, повторила Людмила. — Он мне не докладывает.

— Но он все-таки вообше, в принципе, в городе, да, не уехал, так вот, по вербовке как?

— В принципе в городе, — ответила Людмила.

— Я почему, знаете, спрашиваю, — по-прежнему торопливо, боясь, вдруг она на каком-нибудь слове решит, что достаточно сообщила, и прекратит разговор, сказал Евлампьев, — мы с ним, знаете, виделись, как он приехал, и он собирался зайти ко мне, и вот нет его. Я уж подумал…

— Хорошо, — прервала его Людмила. — Хорошо, я вас поняла, я передам ему о вашем звонке.

В мембране снова запело ужаленно: пии-пии-пии…

Евлампьев с облегчением положил трубку. У него было чувство, будто он выполнил какую-то большую и тяжелую работу.

— Ну? — спросила Маша с кухни.

Он передал ей свой разговор с женой Хваткова, и она, вздохнув, осуждающе махнула рукой:

— А, не знаю, ну что они за муж с женой. Не докладывает он ей… А самой не интересно?

Евлампьев молча развел руками. Что он тут мог ей ответить.

— Что, к Федору завтра днем после киоска мне съездить? — размышляюще проговорил он. — Или как?

— Да днем, конечно, — ответила Маша, поднимаясь и уталкивая обратно в конверт Галино письмо.

— Удобней всего, конечно. А когда же еще?

❋❋❋

Снегопадов из-за морозов уже давно, чуть ли не месяц, не было, и снег всюду потемнел от оседавшей на нем копоти, выбрасываемой трубами сотен заводов и фабрик, разбросанных по всему городу, он уже не играл на солнце слепяще-льдистыми, обжигающими глаз блестками, а лишь коричнево-тускло лоснился, словно мягкая, пушистая шкура некоего гигантского животного.

Евлампьев поднялся на третий этаж, остановился у такой знакомой и такой показавшейся вдруг чужой двери, постоял немного, собираясь с духом, и позвонил.

Вид Федора, без всякого вопросительного оклика из-за двери открывшего ему, ужаснул Евлампьева. Федор, похоже, не брился с той самой поры, как он видел сго,седая, тускло-серебрящаяся щетина обметала ему все лицо, глаза были воспаленно-лихорадочнс красны, и с той самой поры, видимо, он не мылся даже — редкие его седые волосы всклокоченно торчали на голове слипшимися сальными прядями.

— Здравствуй, Федор, — сказал Евлампьев, ступая через порог.

— Аа-а! — медленно проговорил Федор, словно бы лишь теперь, по голосу, признал Евлампьева. Изо рта у него пахнуло настоявшимся водочным перегаром. — Ты, граф… Чего вдруг?