Тишина была только в одном углу: там, где за черным столом сидели в ряд четверо со смуглыми лицами монголов, уставившись сосредоточенно в бумаги. На стене над ними висела надпись: «Секция корейской организации».

Кто-то меня схватил за рукав.

— Здравствуйте, Терентий Антонович, — прощебетал женский голос.

— Здравствуйте, здравствуйте, — ответил я, не понимая, с кем имею дело. Но на всякий случай сделал радостное лицо.

— Вы с фронта?

— Да.

— Милый, дорогой Терентий Антонович, вы, наверное, на съезд приехали? Ради бога, достаньте мне билетик гостевой или лучше — на сцену… я теперь коммунистка… и… записалась в партию и… в комячейке, — торопилась все высказать моя незнакомая знакомка. — И… очень часто бываю на митингах и лекциях товарища Коллонтай… Даже познакомилась с ней…

— Виноват, мы, кажется, где-то с вами встречались, — сказал я, чтобы выйти из потемок.

— Ах, греховодник этакий, уж будто и не помните? Неужели забыли? Да как же это вы?

Черт возьми, мне совсем стало неловко.

— Помните, — продолжала она, — вы за картошкой хотели ехать в Тамбовскую и так коварно обманули меня?

— А-а-а, вот что!

Только теперь я понял, что передо мной стояла моя бывшая соседка «с мышиными глазками». И сразу мне показалось, будто я с разлета шлепнулся в лужу.

— Хорошо, билет достану, — заторопился я.

— Пожалуйста, прошу вас… билетик. Я работаю теперь в Главкоже на ответственной работе и не голодаю. Приходите ко мне когда-нибудь.

— Спасибо, хорошо.

Из МК я направился к Деревцову. Он остановился вместе с Пирским в маленькой комнатке 2-го Дома Советов. У них я застал и Столапова.

Все трое были возбуждены спорами. На столе валялись объедки очень плохой колбасы, проекты резолюции на папиросной бумаге и газеты.

Столапов сидел, упершись руками в коленки. Лицо спокойное, в глазах уверенность, в белой бороде лопатой — сила. Ужасно неуклюж и огромен. В темноте мог бы сойти за хорошего медведя. Недаром он из медвежьих заволжских лесов: сын костромского крестьянина. Говорит немного хрипло. Изрядно потеет беспричинно. В царское время, когда Столапов был в ссылке, в Архангельской губернии, предприимчивый жандармский ротмистр пустился в объезд ссылки, предлагая почти каждому ссыльному стать агентом охранки. С этой целью приехав в село или городишко, ротмистр вызывал к себе ссыльного «на собеседование». Когда же перед ним появился Столапов, держа по своей привычке руку за пазухой, словно там у него был камень, и глянул на ротмистра, тот струхнул и вместо предложения, которое делал всем, спросил Столапова, как ему здесь живется, не обижает ли кто его и т. д., на что Столапов не без издевательства ответил, что ему, Столапову, что-то скучно и не хочется разговаривать с ним, с ротмистром. На этом и расстались. Посмотреть на Столапова — можно подумать: дубовый человек, вероятно, и жестокий. А между тем он был мягок душой и любил красоту. Он сам, например, играл на скрипке и особенно чувствовал склонность к чистой и благородной музыке, музыке Моцарта.