— А вы, вы-то как думаете?

— Я еще не додумался.

— Так с кем же вы будете голосовать?!

— За дедушку, за дедушку буду голосовать: он начал, он и кончит.

— Вот счастливый Столапов: он всегда за Ленина голосует, — не без ехидства заметил Пирский.

Понемногу спор сам собою затих.

— Ну, расскажи хоть, как на фронте, — обратился Деревцов к Столапову.

— У нас на фронте лучше: без споров. — И Столапов медленно, словно ворочая в своем мозгу не воспоминания, а тяжелые камни, начал рассказывать о последнем грандиозном бое с деникинцами под Манычем.

— Стена на стену лезла, — повторял все время Столапов, — стена на стену.

— Да, черт возьми, хорошо на фронте, — сказал Пирский, у которого язык был привязан к слишком чувствительному месту.

— Хо-ро-шо? — с расстановкой переспросил Столапов и продолжал, выпирая каждое слово, точно пни из земли. — Ну, нет, черта лысого. Это вы… того… совсем слабо. Маныч — это само собой, а вот помайся-ка с дивизией, как кухарка с большой артелью: того нет, этого нет. Там, глядишь, взбунтовались, оттого что босые. Здесь у крестьян овец уперли, скандал за скандалом. А тут еще спецы… Недавно у меня двое из-за машинистки пошли на дуэль, на саблях. Я их в особый отдел…

— А машинистка? — спросил Деревцов, пережевывая во рту окурок.

— Машинистка? — лицо Столапова стало совсем угрюмым. Он взглянул на Деревцова тяжелым взором и прибавил тихо: — Она поехала с одним из них в командировку, а по возвращении в вагоне, в купе нашли ее труп с пятью ранами на спине.

— Значит, это он?

— Что же, его арестовали? — спросили в один голос Деревцов и Маруся.

Столапов помолчал и ответил:

— Не все ли это равно?

И все примолкли, а я думал: действительно, не все ли равно? Разве это важно?

Уже довольно поздно мы вышли из 2-го дома вчетвером: Маша, Пирский, Столапов и я. Деревцов остался дома печальный и всклокоченный, как цыпленок, которого ловят…

— Странный он стал немного, — заметила про Деревцова Маша. Она шла под руку с Пирским сзади нас.