Я продолжал писать. Трудно писать: слесарная работа куда легче. Надо писать «понятным» языком. Вот нелепость. Есть два языка: понятный и непонятный. Должно быть, и в этом отражается классовое деление общества. Особенно трудно писать для мужика: он молчит и все в своей бороде прячет — и смех, и слезы.

Глазам стало больно от темноты. Я откинулся на спинку кресла и произнес шепотом:

— Устал.

А может быть, я этого и не произнес? В прошлый раз это слово сказал здесь Деревцов. Может быть, эти звуки еще дрожали в воздухе, и я просто услышал их вторично.

Мне стало душно в комнате…

В конце концов я дописал воззвание.

Домой возвратился поздно. Усталый. Разбитый.

Часа в три ночи меня разбудил звонок телефона.

«Ба, — подумал я, — опять, должно быть, банды».

Взял трубку:

— Алло, я слушаю.

— Приблизительно час тому назад застрелился Деревцов, — это говорил Клейнер.

— Как? — спросил я, совершенно остолбенев и не зная, что дальше говорить.

— В рот, из маузера.

— Нет, не про то… одним словом, сейчас приеду…

И приехал.

Деревцов лежал на кровати с закинутой назад головой. Остекленелые глаза смотрели на железную спинку кровати.

Обнимая труп за плечи, отчаянно рыдала Шептуновская.

А на столе лежала записка, написанная карандашом:

«Я устал, и вообще все зря».