Я тихо прислонился к плетню. Смотрел в небо. И земля, и небо, и заходящий полумесяц, и звезды — все хорошо.

Звезды мечут искры, как глаза красавицы, и отражаются в ручье. Ручей сверкает за плетнем, и мне кажется, что из него вот-вот выйдут русалки. Выйдут белые, переливчато-нежные и заставят меня водить с ними хороводы.

— Кукареку! — пропел вдруг петух.

А мне почему-то вспомнилось из Евангелия: «И абие петел возгласи».

Легкая дрожь пробежала по спине. В нашем тарантасе много сена, пойду туда, уткнусь в сено. Может, и засну.

Едва только начал я шарить руками в сене, как ощутил что-то живое и теплое.

— Эй, парень, куда лезешь?

— Кто тут? — спросил я.

— «Кто»? Хозяйка, Матрена. В избе-то жарко, да и мужиков много. Духу напустили.

— А ты не любишь мужицкого духу?

— Знамо дело.

Мне понравился голос Матрены, и было очень приятно, что не видно ее.

Я стал усаживаться в тарантас как-то боком, неудобно, склонил голову на козлы и стал дремать.

А по спине между лопатками пробегал холодок.

— Слышь, парень, уйди, срамно тебе тут спать-то.

— Чего «срамно»-то? Чай, я не сплю. Посижу да и уйду.

Помолчали.

— Вы, видно, нездешние? Из городу? — начала Матрена.

— Приезжие.

— А сами чьи будете?