* * *

Утром еще было темно. И спящему Мише кто-то всунул в ухо: «вешают». Двое его сожителей по камере уже висели на перекинутых через решетку полотенцах и вглядывались в тюремный двор. Сверху, у потолка и сбоку, в стене слышно было, как выстукивали одно слово — «вешают». И вся тюрьма шевелится тихим шорохом. Миша, опираясь на подставленную половую щетку, тоже подтянулся к окну. При свете фонарей во дворе мелькали штыки солдат. Стоявший у стены надзиратель нацеливался то на одно, то на другое окно, сгоняя смотревших. Тогда головы в окнах опускались. Потом вновь высовывались. Зрачки всех глаз внимательно следили за маленьким черненьким пятнышком винтовочного дула. Молчаливая борьба. Головы за решетками, как тени ночные, то показывались, то исчезали. Надзиратель тихо, терпеливо наводил свое дуло на головы в окнах.

Вдруг весь двор, темный и тихий, огласился пением. Крепкий бас, необработанный и сырой, выводил:

Сухие холостые выстрелы. А в ответ выстрелам из окон:

— Палачи, мать твою…

И опять тот же крепкий бас густыми волнами:

— Долой самодержа-ажа-вие…

Опять сухие выстрелы. Но их уже никто не боялся. И вся тюрьма, как один, темный, многоликий, ахнула:

— «Настала пора, и проснулся народ…»

И крепкий бас, мягко, словно бархатным пологом, покрывал другие голоса. Это он, булочник. Его вели к перекладине в углу тюремного двора.

А потом еще раз сухие выстрелы, и стихло все. Но на окнах еще виднелись темные лица. Потом и они исчезли. Остался только один Миша.

— Убью, — придушенно пригрозил надзиратель.

— Валяй, — ответил Миша громко.

Щелкнул затвор. Выстрел. Настоящий, не холостой. Пуля вонзилась в потолок камеры.

Миша по-прежнему внимательно смотрел на темное пятнышко дула.

— Ну, что же. Валяй еще.

И еще раз выстрел. И еще раз выстрел. И после всех трех стоял Миша невредимый.

В темном углу тюремного двора ничего не было видно. А там, на перекладине, качался высокий человек.

В опустевшей его камере под ситцевой клетчатой подушкой лежал недочитанный Кант.

* * *